Так погиб весь состав первого волисполкома, за исключением, разумеется, Мякушко.
Ему доверил пост военкома сам Бокарев. Мякушко вышел в офицеры из вольноопределяющихся. Он был сын местного волостного писаря и всю жизнь лелеял мечту стать царским офицером и косить золотые погоны. Это был единственный кандидат на пост волвоенкома, как специалист в военном деле.
Сейчас, весной, после Бреста, оккупации Украины, Сибири и Поволжья, когда обозначился «крайне острый критический период» нашей жизни и неустойчивые стали выходить из партии, когда начались везде кулацкие мятежи, волвоенком Мякушко считал уже советскую власть погибшей (в душе он все время мечтал об этом).
Здесь же на крыльце волисполкома он поглумился над партбилетом, надел хранимые им царские погоны и георгиевский крест в петлицу.
Мякушко исправно палачествовал. Он добил всех, кого толпа только изуродовала. Он бродил по улицам, обнявшись с дебелой поповной, покачиваясь от хмеля, и уверял всех, что бессмертие души наукой досконально доказано. К вечеру восставшие порвали телеграф, убили часового при оружейном цейхгаузе и растащили винтовки по домам. Сельских активистов вытаскивали из изб и убивали на завалинках. Трупы их валялись потом посреди улиц как попало. Многие из активистов отсиживались в погребах, в подпольях и в овинах.
Ликующий причт ходил с молебнами и торжественно поздравлял всех:
— Христос воскрес!
И византийский церковный мотив поднимался над улицей: «Отверзи уста мои и наполнися духом». Беднота покидала хаты, разбегалась по лесам. Бежал и старый Вавила, сторож волсовета.
— Зачем ты бежишь? — спросили его.
— Страшно, вот и бегу…
Обездоленные женщины и дети бродили по оврагам, разыскивали своих родных среди истерзанных трупов, сваленных в кучи.
ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОХОДА
Кто тонет, так тому нож подай, он и за него ухватится.
Благочинный с лестницы волсовета объявил советскую власть низложенной и назначил старшиной мельника Хренова. Первое распоряжение старшины гласило:
«Всем семьям коммунистов, красногвардейцев и советских служащих не давать ни земли, ни лугов».
На другой же день был объявлен волостной сход. Из окружающих деревень потянулись мужики в Дымилово, чтобы узнать о необычайных событиях. Вся площадь у волсовета была запружена народом, все гудело; от говора, выкриков, угроз некуда было деваться. Вскоре появился благочинный с огромным серебряным крестом на груди, он поднялся на табурет и стал говорить. Не всем было слышно, что там он говорил, но люди его слова передавали друг другу. Ясно было одно: он призывал «лечь костьми» в борьбе с вероотступниками и «насильниками», «которые хотят выше божьей воли быть», которые сеют раздор между сельчанами, «хотя все единого отца детки, все адамовы потомки». Во имя бога, во имя веры, во имя святых ангелов он призывал всей волостью двинуться на поддержку «дубовскому фронту».
О «дубовском фронте» я впервые услышал на этом собрании. Подробно о нем говорил Черняков, который его возглавлял. Он изобразил дубовских мятежников соседней с нами волости, как благородных смельчаков, справедливо поднявших руку на «самозванцев», которые хотят «закабалить мужика и продать Россию немцам».
И еще что-то. Всего не помню. На самом деле, как выяснилось потом, дело в Дубовке складывалось проще. Из города ехали на автомобиле какие-то власти. Дубовские кулаки устроили автомобилю засаду, и он поломался. Демагогия одержала победу над растерянным крестьянством, которое было встревожено и поднято пущенным слухом, будто власти ехали в Дубовку объявить чрезвычайный налог на мужиков. Крестьяне засыпали пленников ругательствами. Те позвонили по телефону в город, и был выслан оттуда небольшой отряд, чтобы наладить спокойствие. Появившиеся откуда-то эсеры воспользовались этим и растрясли молву, что в Дубовской волости «начнут расстреливать мужиков». Крестьяне окопали село и от имени кулацкого «ревкома» стали скликать себе на помощь. Окружающее население всполошилось, кулацкая часть сел быстро поднялась на ноги и активизировалась, как это случилось и у нас в Дымиловке, куда прибыл о агитацией сам Черняков.
После всех этих событий сразу на глазах у всех размежевывались силы крестьянства. Каждая кучка сборища всходила на своих дрожжах. Наш Яков тут же обратился к бывшим солдатам.
— Богатеи стрелять не умеют, — сказал он с завалины, — и с оружием идти доведется вам же. А зачем вам «костьми ложиться», защищая благочинного и беглых офицеров в Дубовке?