Она показала коленки — все изъязвленные, распухшие, сине-бурого цвета.
— И вот ты с ним живешь? Для чего же в таком разе ты жалобу приносишь в комбед? Чего ты хочешь?
Баба всхлипнула:
— Усовестите вы его, чтобы меня поменьше бил.
Все мы, видевшие виды деревенского идиотизма, и то смутились. Яков в волнении прошелся по комнате.
— Послушает ли он меня, когда всю власть в России он «золотой ротой» называет.
— А вы его припугните. Скажите, что Ленин закон выпустил — баб поменьше бить…
— Он Ленина не признает. Он признает Николая Кровавого и помириться может на Керенском…
— Ну, скажите, что царь такой же закон выпустил.
— Царя нет… Он знает.
— Господи, владычица матушка, так кто же его, изверга, в таком случае утихомирит?.. Так я и знала, в могилу он меня сведет. Затиранит до смерти. Убьет, как есть убьет. Так мне на роду написано…
Все-таки никто из нас не понял, за что бьет. Весь комбед был в сборе… Яков опять прошелся в волнении из угла в угол и, наконец, вскричал в сердцах:
— Да ты толком скажи, за какие грехи он тебя истязует? Может, тово… не девкой вышла? Они, старики, охотники до свежинки…
— Что ты, что ты, дядя Яков, и духом не виновата. Я с парнями до свадьбы даже под ручку ходить боялась, не то что это… Хошь кого хочешь спроси.
И это была правда. Мать следила за дочерями и ни одной не разрешала оставаться с парнем наедине.
— Может, на кого из проезжих молодцев загляделась? Старики — ревнивые к молодым женам, а раскольники в особенности. Читают в своих книгах: «абие абие, на уме — бабие».
Баба зарыдала пуще.
— Как раз за то и тиранит, что стыд блюду, на проезжих молодцев не гляжу…
Это уж совсем было непонятно. Все переглянулись и потребовали от нее, чтобы говорила начистоту. И баба рассказала:
— Он потому, старый лукавец, на молодой да красивой и женился, чтобы она ему приезжих заманивала, улещала да вытряхивала из них деньгу. И без зазору шла бы им навстречу. А я не хотела, хоть режь меня. А он: «С твоей красотой да молодостью заведение «Париж» цвести будет, если ты будешь коммерцию блюсти и не дура». Он — посылать к гостям в номер, я — убегать… Тогда вот и стал меня бить, тиранить, чисто зверь какой.
Он никак не мог сломить в ней здорового инстинкта деревенской бабы, никак не сумел посеять в ее сердце разврата и оттого свирепел больше, истязал ужаснее. Словом, картина нам стала ясной: и жену он хотел использовать в целях своей «коммерции». Баба настолько была невинна, настолько патриархально чиста, что уход от мужа казался ей преступлением, тем более, что таких случаев еще не было в нашей деревне. Время было неповторимое. Все мужское население воевало. Солдатки, вдовы, дети, старухи да допризывники — вот какое было население. Табуны девок бродили по околице и заунывно пели:
Вдовы и девки были рады за любого выйти. И ей завидовали. Вдруг такой оборот. Мы хорошо знали горевую долю бабы, но и то были потрясены.
— Все я в жизни перенес, — признавался Яков, — голод, тюрьму, баррикады, страданье, смерть детей, японскую войну, угрозы классового врага, но такого озноба не испытал, как этот… Человек считался обходительным, вел душеутешительные беседы в своей молельне, в православную церковь только венчаться ходил, а вообще и ее считал местом для себя недостойным, подавал нищим… А на поверку — гад.
Мы посовещались и решили, что отпустить ее к мужу было бы нашим преступлением.
— Вот что, девка, — сказали ей, — вернешься к нему — не быть тебе живой… За одно то, что ты в комбед на него пожаловалась, он сживет тебя со свету.
— Это, — говорит, — я знаю. И уже приготовилась ко всему. Я у него четвертая законная жена. И всех он вот так же извел. Или соглашались на уговоры, и он сам их потом укорами в гроб вгонял. А тех, что не соглашались, — добивал до смерти за непокорство. Это мне его «шестерки» рассказывали. У него и полюбовок было немало: все плохо кончали, то вешались, то топились. И мне того не миновать. Он и капитал-то нажил через баб, которых таким-то манером к гостям отсылал…
— Оставайся у нас, девка, — сказал Яков. — Деваться, видать, тебе некуда.
— Он меня достанет и здесь. У него шпионов много. За полбутылки найдутся охотники меня достать.
— Будешь жить в нашей экономии в поле. И никто не узнает…