— Вот это дело. Пока я там живу, может быть, он от меня отвяжется или сдохнет, пес.
Тем же часом мы отправили ее на нашу экономию, в бывшее именье Пашкова. Там она сторожила умолот.
Через несколько дней на горячем рысаке подкатил к комбеду ее муж — Зороастров, в медвежьей дохе. Он ввалился необычно шумно, дохнул и сразу отравил воздух перегаром самогона.
— Вот он, вертеп, — закричал он с порога, — вот они, турецкие султаны, что чужих жен похищают. Ничего себе, дела хорошенькие обделывает пролетарская власть. Губа у ней не дура.
— Что вам, гражданин, нужно? — спросил Яков.
— Мне, стало быть, собственная жена нужна. Отдайте честно-благородно мою собственную жену. Конфисковать жен еще не разрешено. По закону я имею право в любом месте жену свою взять и… домой приволочь… Я, стало быть, хочу, чтобы жену мою вы ко мне направили этапом и чтобы насильно заставили со мной жить…
— По какому праву?
— По закону. Как она законная жена, а не какая-нибудь шлюха… На основании закона она должна жить со мной.
— Она не желает жить с тобой.
— Мало ли что, не желает. А закон желает — живи с мужем. И точка. Не с первой я живу, брачные порядки хорошо знаю…
— Ты бьешь ее, — сказал Яков. — Как мне добрые люди сказывали, ты изодрал на ней платье, в одной нижней рубашке, избитую на мороз ее выгнал и даже дверь запер. Она целую ночь в холодных сенцах дрожмя дрожала. Это неслыханное злодейство, гражданин Зороастров, это преступление.
— Это не злодейство, а это — наука. Мою жену как хочу, так и учу. «Ребра ей сокруши» — заповедано господом, а я ни одного ребра ей еще не тронул. Тоже гуманность понимаем, всю жизнь по городам, не лаптем сморкаемся. Мне сам Николай Александрович Бугров руку жал. А Николай Александрович с всероссийским самодержцем за одним столом вместе сидел. Граф Витте Николая Александровича звал по имени и отчеству, вот как… Вон от кого мне уроки жизни брать сподобилось… не в ячейках же… Говорю вам честно-благородно… Я ей светское обхождение, деревенской дуре, преподаю, а она в деревенских правилах увязла… Вот я ее и перевоспитываю. И никто мне в этом не поперечит. При покойном государе императоре Николае Александровиче даже закон был: жена паспорт без согласия мужа получить не имела права… Вот это разумно. Муж да жена — едина суть, так и в законе сказано: «будут два в плоть едину». К ним чужой не лезь. Не лезь! Они сию минуту в волосянки играют, а ночь пришла — под одно одеяло ложатся.
Он вынул из пальто потрепанную рукопись, писанную полууставом, и прочитал:
«Брак, как таинство, связывающее супругов на всю жизнь, не освобождает жену от обязанностей совместного жительства с мужем даже и в том случае, когда он отказывает ей в содержании и пропитании».
— Вот, из царских законоположений это… из царских… не комбедовский приказ… Даже если в пропитании жене отказано — живи при муже… Издохни, а не смей уходить…
— Жена велела сказать, что она не вернется. И чтобы вы больше женой ее не считали, — сказал на это Яков.
— Извините, пожалуйста, это от нас не зависит. Нас господь соединил… Всерьез и навеки. Я этого разврата не допущу, я Ленину буду жаловаться. Не может быть, чтобы та-кой неслыханный разврат узаконялся. Я знаю, у вас все общее: и земля, и собственность, и жены… Но я-то не коммунист, на меня это не распространяется. Верно? Я свою жену чужому дяде не отдам. Я сам чужих жен сманивать не буду. Она мне богом дана… Мы с ней обручены, мы с ней крест целовали… У меня крест на шее. Вот он…
Он вытащил из-за пазухи серебряный крест на цепочке и показал его.
Яков поднялся, глаза его налились гневом…
— И кольцо, вот кольцо — свидетельство супружеской связи и обязанностей, вот кольцо, — Зороастров приблизил к глазам Якова обручальное кольцо.
— Ты произнес: чужих жен не сманиваешь, а кто сманивает? — сказал Яков сдавленным голосом, отстраняя кольцо.
— Ты, ты, ты! — закричал Зороастров. — Мою жену ты сманил, свежинки захотелось… Отдай! Моя! Моя жена, а не твоя! Как ты смеешь? Отдай сейчас же, куда ты ее спрятал?!
— Не отдам! — сказал Яков в тон ему и сел. Он положил перед собой браунинг.
Никогда, никогда я не видел его таким разгневанным и даже не подозревал, что он ходит с револьвером.
— Вот сейчас сказали бы мне, по закону можно убить тебя, даю честное слово коммуниста, Пимка, рука бы не дрогнула… Убил бы тебя на месте… Хоша никого не убивал даже за злостную контрреволюцию. Вот как я тебя возненавидел… За твою гнилую кровь…
Зороастров побледнел и сразу обмяк. Воцарилось молчание.