Мартину приходилось проводить очень много времени за ученьем. Дедушка решил, что внуку необходимо как можно раньше поступить в духовный коллегиум, дабы избежать «широкого пути, ведущего к погибели». И Мартин чуть не целыми днями упражнялся в письме и счёте, складывал или вычитал великое множество поставов сукна, кругов воска и бочек пива и умножал всё это на гульдены и пфенниги. Но больше всего он трудился над изучением Священного Писания, ибо дедушка считал, что это самый надёжный путь к спасению. Справедливости ради следует сказать, что Мартин день ото дня всё легче понимал эту чужую латынь, нередко удостаиваясь дедушкиной похвалы, и это была единственная радость в его унылой однообразной жизни.
К Николке Мартин не мог приходить из-за чудовищной грязи, затопившей город. Однажды, не выдержав домашней тоски, он рискнул отправиться в путь. Дело кончилось тем, что он потерял башмаки: сперва левый, а потом, в поисках левого, и правый. Попытки найти их ни к чему не привели, и он вернулся домой босой, заплаканный и грязный.
Когда дедушка узнал о потере башмаков, у него так грозно затряслась голова, что Мартин подумал: хорошо быть мёртвым и ничего уже не ждать!
Глядя на дрожащего внука, дедушка решил, что теперь самый подходящий случай оглушить его неожиданным вопросом и вырвать признание. Он произнёс зловещим голосом:
— Так куда тебя посылал младший приказчик в этакую грязь? Не вздумай отпираться — мне уже всё известно, и твою вину может смягчить только чистосердечное признание!
Испуг на лице Мартина сменился таким неподдельным удивлением, что старый бюргер смутился. Он ясно видел: так притворяться невозможно. К его щекам горячей волной хлынул стыд: старик представил себе, в сколь нелепом положении оказался со своим коварным вопросом. И принялся неуклюже бранить Мартина за потерю башмаков, чтобы заглушить невыносимое, непривычное чувство стыда. Постепенно он увлёкся, и голос его обрёл обычную внушительность, а речь — гладкость.
Член Дерптского совета старейшин, один из самых богатых купцов Ливонии бесконечно долго укорял внука за потерю грошовых башмаков. Стыда он больше не испытывал. Почтенный бюргер говорил, что из того, кто так поступает, не выйдет порядочного человека; что ничего другого и не следовало ожидать от потомства блудного сына и служанки ненемецкого происхождения; что, очевидно, Мартин решил разорить своего деда, а это неразумно, ибо благополучие самого Мартина зависит от процветания торгового дома Фекингузенов; что только бережливость может сделать человека богатым и только богатство может сделать его свободным, но тот, кто выходит из дому в башмаках, а возвращается босиком, вряд ли приумножит славу торгового дома Фекингузенов, нет, гораздо вероятнее, что он пустит по ветру то, что накоплено неустанными трудами его предков…
Голова у дедушки тряслась почти постоянно, независимо от тех или иных обстоятельств, но сейчас казалось, будто, тряся головой, он даёт понять, что заранее отметает какие бы то ни было попытки Мартина оправдаться. Дедушка особенно подчеркивал свою надежду, что Мартин на всю жизнь запомнит этот случай.
И достиг своей цели. Ни один щеголь на свете не помнил так своих лучших сапог, как запомнил Мартин эти ничем не примечательные башмаки, сшитые из самой дешёвой грубой кожи.
Однако мысль о смерти, завладевшая Мартином в начале разговора, явно слабела по мере того, как длилось дедушкино назидание, и пропала совсем, когда он понял, что и на этот раз до розог дело не дойдёт.
В начале ноября, когда вдруг ударили морозы и выпал снег, Мартину удалось сбегать в гости к Николке. Как приятно было ступать новыми жёсткими подошвами по застывшим бороздам грязи или, разбежавшись, прокатиться по длинной замерзшей луже!
Если бы ему пришло в голову оглянуться, он бы, возможно, заметил старшего приказчика, который следовал за ним в отдалении, перебегая от одного угла дома к другому и стараясь держаться поближе к стенам домов. Но Мартин был весел и беззаботен, им владела только одна мысль: сейчас он будет в Русском конце и увидится с Николкой!
В тот день Мартин убедился, что «чистые» — действительно зимние голуби: они обрадовались зиме не меньше, чем он сам. Ради первого морозного дня Николка выпустил из голубятни одних «чистых» и, прежде чем спуститься на двор, затворил окно.
К стене было прислонено махало — длинный, под самый конёк крыши, шест с тряпкой на конце. Николке не понадобилось прибегать к своему обычному разбойничьему свисту, после которого у Мартина полдня звенело в ушах, — он лишь тронул легонько махало. Голуби словно только этого и ждали. Они разом сорвались с приполка и с крыши и маленькими кругами стали быстро набирать высоту, одновременно заваливаясь в сторону. Они поднимались всё выше и выше к самым тучам и скоро пропали из глаз. Долго их не было видно. Неожиданно в просвет между лиловыми тучами проглянуло солнце, и мальчики снова увидели своих «чистых». В холодных солнечных лучах голуби сверкали безукоризненной белизной. Летели они уже немного ниже и совсем в другой стороне, однако садиться не собирались, и мальчики успели несколько раз озябнуть и сбегать в избу погреться, прежде чем голуби шумно свалились на крышу и на приполок.
Однако Мартин напрасно радовался наступлению зимы. Николка огорчил его, заявив, что снег выпал на морозную, сухую землю и всё равно растает. Правда, судьба в тот же день послала Мартину и утешение: Николкин отец обещал к началу настоящей зимы отковать Мартину коньки, такие же, как у Николки.
А Николка оказался прав: дня через два потеплело, снег растаял, и между Мартином и его другом снова легло неодолимое пространство чёрной грязи. Теперь Мартин ждал настоящей зимы с особенным нетерпением: ведь когда она начнётся, у него будут чудесные стальные коньки!
Глава четырнадцатая. ЛЕДЯНАЯ КУПЕЛЬ
Конёк состоял из деревянной колодочки, своего рода подошвы, которую привязывали ремнями к башмаку или валенку, и врезанного в неё стального полоза. Он и в самом деле являл собой очертание коня с красиво выгнутой шеей и маленькой изящной головой.
Когда Мартин увидел коньки и понял, что они принадлежат ему, то чуть не задохнулся от счастья.
Он немедленно привязал их к башмакам и походил так по заснеженному двору Платоновых; к сожалению, больше на коньках делать было нечего, так как Омовжа ещё не стала.
Когда он жил в Любеке, у него тоже были коньки, но разве они были такие красивые? Там не было никаких коней, просто костяные полозья, и всё. И какое может быть сравнение: костяные коньки или стальные?
Мартин уговорил Николку сбегать к реке, посмотреть лёд. Ничего утешительного они там не увидели — лишь кое-где у самого берега был тоненький ледок. Но Николка клялся, что теперь ждать недолго, что вот, ужо, ударят морозы посильней и Мартин сможет обновить свои коньки.
Дома Мартин спрятал подарок под кровать и, когда никого не было, вынимал его, чтобы полюбоваться.
Однажды утром он обнаружил, что стёкла сплошь покрыты морозным узором и за окнами ничего нельзя разглядеть. Служанка сказала, что нынче такая стужа — аж дыханье перехватывает! Мартин ликовал: теперь-то река окончательно станет!
Покончив с науками, он взял коньки и по морозцу весело зашагал в Русский конец.
Навстречу ему то и дело попадались горожане и горожанки, которые были рады стуже не меньше, чем он, хотя и по другой причине. Дело в том, что теперь они могли красоваться в своих лучших мехах, не страдая от жары и не истекая потом, как в летнее время.
По мехам можно было определить богатство и знатность их владельца — чем дороже мех, тем знатнее человек. Самые знатные и богатые были в кафтанах, подбитых мехом рыси, леопарда и куницы. Изредка случалось увидеть даже бобра.