— Я не помню.
От внимания старика не ускользнуло, что в его внуке что-то шевельнулось. Тогда Трясоголов решил пустить в ход главный козырь. Он достал из-под кровати коньки и спросил:
— Что это такое?
— Коньки, — спокойно ответил Мартин.
Если бы Мартину две недели тому назад сказали, что он очень скоро забудет о коньках, он бы ни за что не поверил. А ведь сейчас, когда дедушка полез под кровать, Мартин даже не сразу вспомнил, что там лежит. Неужели ещё совсем недавно Мартин думал о них день и ночь?
— Откуда у тебя коньки?
— Мне их отковал Николкин отец.
— Что он за это от тебя потребовал?
— Ничего.
— За что же он тебе подарил их?
— Ни за что. Просто так.
— Не лги мне, Мартин.
Мартин не ответил.
Трясоголов видел, что главный козырь ничего не дал. Но ведь не могло же и вправду быть такое, чтобы русский кузнец ни за что ни про что отковал великолепные коньки немецкому мальчишке? И вдруг у Трясоголова мелькнула мысль, от которой его прошиб холодный пот: уж не окрестили ли русские Мартина тайно в свою веру? Старик спросил, стараясь скрыть волнение:
— Он подарил тебе их как крёстный отец?
Мартин с удивлением взглянул на дедушку. Это было опять то самое удивление, которое Трясоголов уже видел однажды осенью, когда спросил Мартина, куда его посылал младший приказчик.
Трясоголов израсходовал запас ловушек и не достиг никакого успеха. Тогда он начал умолять Мартина открыться ему. Голос его звучал печально и ласково.
— Милый Мартин, ты у меня один на всём свете — не мудрено, что я тревожусь о твоей судьбе. Ты у меня один, но ведь и у тебя никого, кроме меня, нет…
Дедушка никогда ещё так не разговаривал с внуком. Сперва Мартин насторожился, но вскоре в нём проснулась жалость — и к дедушке, и к самому себе. А дедушка продолжал:
— Я вижу, что в последнее время что-то гнетёт тебя. И мне очень горько, что ты от меня таишься. Если ты совершил ошибку, кто, кроме меня, поможет тебе исправить её?
Мало-помалу Мартин оттаивал: у него нет отца с матерью, но у него есть дедушка, который, оказывается, любит его!
— Да, мой мальчик, если кто-нибудь и поможет тебе, так это только я. Что бы ты ни натворил, я ведь, в конце концов, всё равно прощу тебя! Открой мне, милый Мартин, какая тяжесть у тебя на душе?
— За что русских посадили в темницу? — спросил Мартин. Трясоголов насторожился.
— Ты слышал, какое преступление совершили они против магистра и епископа?
Мартин кивнул, и дедушка сказал:
— Вот за то, думаю, и посадили.
— Служанки говорят: их там пытают…
— Возможно, — ответил дедушка.
— А как пытают? — с затаённым страхом спросил Мартин.
— По-разному, мой мальчик. Подвешивают на дыбе, поджаривают пятки над огнём… Боже, что с тобой? Мартин!
У Мартина задёргался подбородок, лицо его сделалось зеленовато-белым. Он попытался что-то сказать и не смог. Дедушка бросился к нему и впервые в жизни обнял внука. Мартин разрыдался, а старый купец беспомощно лепетал какие-то ласковые слова и гладил внука по голове. Сквозь всхлипывания Мартин спросил:
— А потом их всех повесят?
— Зачем же всех, — поспешил утешить его Трясоголов, — повесят тех, кто виновен!
— Тогда пусть и меня вешают! — закричал Мартин. — Я тоже виновен!
Трясоголов в ужасе оглянулся на дверь, потом прошептал, точно прошипел:
— Тише!
Мартина словно прорвало: он умолял дедушку спасти Николку. Епископ, конечно, послушается его — ведь дедушка один из самых главных людей в Дерите. А если Николку спасти невозможно, то пусть и его вешают вместе с Николкой, иначе он сам наложит на себя руки.
Ошарашенный Трясоголов некоторое время молча слушал этот поток. Голова его тряслась так, что, казалось, она вот-вот оторвётся. Наконец до его сознания дошло, что его внуку Мартину Фекингузену, единственному наследнику всего огромного торгового дела, грозит опасность и что нельзя терять ни минуты. Он овладел собой и заговорил:
— Конечно, твоего Николку могут повесить, а с ним — и тебя. К сожалению, уже поздно что-нибудь сделать. Вот если бы ты чистосердечно открылся мне раньше… Впрочем, ещё можно попытаться. Но медлить с этим не следует. Расскажи мне поскорее, в чём ваша вина: я сейчас же отправлюсь в замок и сделаю всё, что в моих силах.
Мартин, сбиваясь и путаясь, во всех подробностях поведал своему дедушке о ночном походе к Домскому собору и о посылке голубя во Псков. В это повествование вплёлся и рассказ о том, как Николка вытащил его из полыньи, и о том, как он избавил его от злобных преследователей, и ещё о многом, не имевшем прямого отношения к делу, интересовавшему Трясоголова.
Выслушав Мартина, Трясоголов действительно, не откладывая, отправился к епископу. Перед уходом он торопливо внушал Мартину, что лучше ему некоторое время не отлучаться из дому, и запер его в спальне на замок.
Глава девятнадцатая. ТРЯСОГОЛОВ И ЕПИСКОП
Епископ лежал у себя в опочивальне на кровати под парчовым пологом. Стол посреди комнаты, как всегда, был уставлен яствами и початыми бутылями.
Цветные стёкла в переплётах узких окон неохотно пропускали дневной свет, и в опочивальне царил пёстрый сумрак. Епископ был угрюм — резной дубовый стул, стоявший напротив его любимого кресла, пустовал. Мысль о том, что его земляк, верный слуга и лучший друг, никогда уже не вернётся в родную Вестфалию, растравляла его сердце.
Ещё накануне утром епископ думал, что вместе с верным Томасом начнёт сегодня же допрашивать схваченных русских и узнает наконец, кто из его слуг предаёт своего господина. Когда Томас погиб, епископ почувствовал себя как без рук: с кем же ему теперь пытать и допрашивать русских? Он вовсе не собирался доверять это дело другим заплечным мастерам!
Вечером, размышляя, как ему быть, епископ забыл на миг, что друг его уже мёртв, и хотел даже позвать его, чтобы посоветоваться о столь щекотливом деле. Именно в это время и прибыл ожидаемый верный человек. Он рассказал, что с трудом вырвался из Пскова. У русских по всем дорогам заставы, на одной из них его схватили и вернули во Псков. Спасся он только благодаря хорошему знанию эстонского языка: ему удалось убедить русских, что он — эстонский крестьянин, заблудившийся в метель.
Прибывший поведал, что вне всякого сомнения, в Дерпте свила гнездо измена. Дерптские бюргеры, которые терпят из-за войн большие убытки, ещё осенью прислали псковичам сообщение, что магистр фон дер Борх собирается напасть на Псков, как только станет лёд. Псковичи послали лазутчиков в Венден, и те, вернувшись, подтвердили, что магистр действительно готовит для нападения на Псков небывалую силу.
Епископ заметил, что, по утверждению Дерптского совета старейшин, голубь с письмом отправлен из Русского конца. Но прибывший заявил, что своими ушами слышал, как русские говорили, что и по почерку, и по слогу письмо безусловно написано немцем. Когда же епископ сказал, что старейшины считают это хитростью, прибывший с жаром возразил, что русские не стали бы впутывать в подобное дело немца и что слова старейшин лишь выдают их попытку замести следы своей измены.
Гнев сдавил сердце епископа, а лицо его налилось кровью. Значит, проклятые бюргеры нарочно пустили его по ложному следу? Вот кого бы схватить и допросить с пристрастием! К сожалению, это не так просто, его власть, увы, небезгранична!
Ночью епископ почти не спал и теперь чувствовал себя разбитым.
Всё рассыпалось под руками в этом вонючем Дерите. Русских придётся отпустить. Весьма возможно, что магистр заподозрит в измене его самого, и ещё неизвестно, чем все это кончится. Да вдобавок ко всему нестерпимо болит голова — наверно, от греческого напитка. Епископ злобно взглянул на одну из бутылей, где на донышке ещё оставалось немного вина, и мысленно поклялся, что больше в рот его не возьмёт.