Давно уже он лелеял мысль найти себе замену и уйти на покой, взяв с преемника хорошую мзду. Сейчас эта мысль завладела им с новой силой. Ах, как было бы славно! Ему, собственно, много не надо, лишь бы полученных денег хватило с лихвой, чтобы безбедно дожить свой век где-нибудь в тихом, уютном монастыре солнечной Вестфалии. Пожалуй, не мешает прощупать настоятеля аббатства в Фалькенау. У него мошна тугая, а замыслы необъятные… Да, надо заняться этим не откладывая!
А пока необходимо сейчас же отпустить русских. Не следует понапрасну дразнить великого Московского князя — ведь по условиям мира Орден и Дерптский епископ обязаны охранять права и имущество здешних русских. Московский князь, слава Богу, занят с татарами и не требует дани, которую Дерпт обязан ему платить. Но зачем давать ему лишний повод вспоминать о ней?
Епископ уже взялся за шнурок звонка, чтобы отдать распоряжение, но в эту минуту бесшумно вошёл слуга в монашеском одеянии и доложил, что в замок явился городской старейшина Георг Фекингузен и настойчиво просит принять его, говорит, что у него неотложное дело. В полном недоумении епископ уставился на слугу. Но тот безмолвно и почтительно ожидал приказаний. Епископ велел привести Фекин-гузена сюда, в опочивальню, и стал с любопытством ждать. Что могло понадобиться от него этой амбарной крысе, которая, не задумываясь, перегрызла бы ему горло, если бы только могла?
Смеркалось. Епископ дёрнул за шнурок звонка, чтобы отдать приказание зажечь свечи, и вскоре в комнате столь же бесшумно появился другой слуга, тоже в монашеском одеянии, с длинной горящей свечой в руке. Он безмолвно зажёг свечи на столе и неслышно удалился. «Проклятые, — подумал епископ, — порхают по замку беззвучно, как летучие мыши!» Кряхтя и постанывая, он поднялся с постели, сунул ноги в растоптанные войлочные туфли и сел в кресло.
За дверью послышались шаги и вошёл Трясоголов. Епископ извинился, что по нездоровью принимает его в опочивальне. Трясоголов сел на предложенный ему резной дубовый стул, и на стену упала его огромная расплывчатая тень, которая ни мгновения не пребывала в покое. Трясоголова и вправду грызло беспокойство: если епископ уже допрашивал русских и Николка признался, дело плохо. Он вглядывался в лицо епископа, однако по этой багровой груше ничего нельзя было определить.
Епископ любезно предложил гостю попробовать недавно привезённого греческого вина, которое в Ливонии, как известно, большая редкость. Тень на стене отрицательно затрясла головой. Хозяин предложил рейнского — со своей далёкой милой родины. Но тень затрясла головой ещё сильнее. Гость объяснил, что уже десять лет не пьёт никакого вина. Тогда епископ, с разрешения гостя, налил себе и приготовился слушать.
Трясоголов без околичностей объявил, что, как ему известно, русские узнали о замысле магистра от покойного слуги его преосвященства достопочтенного Томаса.
Лицо епископа налилось кровью и сделалось такого же цвета, как нос. Он сказал, сдерживая ярость:
— Если вы пришли только затем, чтобы сообщить мне эту новость, могли и не трудиться. За покойного Томаса я ручаюсь, как за самого себя.
«Вестфальский окорок», — с ненавистью подумал Трясоголов, глядя на епископа, но ему сразу стало легче: «Значит, епископ ещё ничего не знает!»
Вслух он сказал:
— Соблаговолите выслушать меня, ваше преосвященство. Может быть, вы узнаете что-нибудь небесполезное для себя. Позвольте задать вам один вопрос: представляется ли вам случайностью, что письмо, посланное русскими, написано по-немецки?
— Я вообще не уверен, что оно послано русскими! — ответил епископ с ядовитой усмешкой. Трясоголов спокойно продолжал:
— Мне незачем лукавить, ваше преосвященство. Если вы не верите, что я пришёл к вам с чистым сердцем, и притом по серьёзному поводу, то не убедит ли вас в этом такая подробность: ведь вы никому, кроме вашего покойного слуги, не сообщали о тайном приезде к вам в конце августа орденского ландмаршала под видом простого монаха?
Епископ разинул рот и окаменел. «Как бы он не окочурился!» — со страхом подумал Трясоголов. Однако епископ не умер. Минуту спустя он зашевелился и дрожащей рукой наполнил свой кубок красным рейнским вином, значительная часть которого разлилась при этом по столу, точно лужа крови.
— Ваше преосвященство, — сказал Трясоголов, — вам ведь не хочется, я полагаю, чтобы магистр узнал, из-за чьей болт… прошу прощения… излишней доверительности со слугами сорвался его план?
— Но зачем же Томас связался с русскими? — прохрипел епископ, опорожнив кубок.
— Ваш покорный слуга был гуляка и сидел по уши в долгах. Он отрубил голову соборному сторожу только потому, что не в состоянии был с ним расплатиться. Когда-то и я ссужал его деньгами. Он, конечно, их не вернул, но я щадил его… из уважения к вашему преосвященству! Не сомневаюсь, что при случае он разделался бы со мной точно так же, как с соборным сторожем. Вот его векселя, они мне уже больше не пригодятся! — Трясоголов бросил на стол две или три пожелтевших бумажки. — Томас запросил с русских тысячу гульденов, но сошлись они на пятистах — с условием, что Томас своей рукой напишет это письмо. Они его связали с собой круговой порукой.
«Так вот почему письмо написано по-немецки!» — сказал себе епископ. У него мелькнула мысль, что неплохо бы выведать у Трясоголова, откуда он взял эти сведения. И епископ небрежно уронил:
— Вы знаете всё так подробно, словно у вас множество свидетелей, следивших за каждым шагом Томаса!
— Да, свидетели есть, — подтвердил Трясоголов.
— Кто ж это такие?
Трясоголов улыбнулся. Увидев на его лице улыбку, епископ смутился. Как это ему пришло в голову прибегнуть к столь грубой уловке, имея дело с таким хитрым и многоопытным негодяем?
— Вам не обязательно их знать, ваше преосвященство, — отвечал Трясоголов, — но не беспокойтесь: мои свидетели будут немы так, как будто они мертвы, если, конечно, будут живы и невредимы Фекингузены. Надеюсь, вы меня поняли?
— Да, — жалким голосом отозвался епископ. Он почувствовал, что его судьба в руках Трясоголова. Отныне ему придётся беречь шкуру ненавистного бюргера, вместо того чтобы продырявить её при удобном случае.
— Вы ещё не допрашивали русских? — спросил Трясоголов.
— Нет, — ответил епископ.
— Прекрасно, — сказал Трясоголов, — вас просто Бог бережёт. Вообразите, что они наговорили бы при заплечных мастерах!
— Да, да, — закивал епископ, — это было бы ужасно! Но что же теперь делать с русскими? Отпустить их?
— Ни в коем случае! — затряс головой Трясоголов. — Их необходимо казнить, и поскорей! Епископ задумался.
— Что толку казнить, — вяло сказал он после долгого молчания, — весь Русский конец всё равно не казнишь…
— Весь и не требуется, — быстро ответил Трясоголов. — Соглядатаи в ваших руках, это мне доподлинно известно. Они же, кстати, и самые ярые еретики!
— Казнить?.. Без суда? — неуверенно спросил епископ. — Это вызовет нежелательные толки…
— Зачем без суда? — возразил Трясоголов. — Назначьте суд на завтра же, на утро.
— Я вас не понимаю… Как же их судить? Как соглядатаев? Но ведь это-то как раз и надо скрыть!
— Простите, ваше преосвященство, — мягко прервал его Трясоголов, — позвольте мне закончить. Их надо судить не как соглядатаев, а как еретиков, которые стремятся завлечь несчастных, невежественных эстонцев в сети православия и тем самым навсегда погубить их души. И упаси вас Бог упоминать на суде о походе магистра и о голубях, доставляющих сообщения! Хулите православную веру, принуждайте русских принять католичество — и всё будет в порядке. Они никогда не согласятся переменить веру, Я знаю их упрямство, особенно иерея Исидора. Он наговорит на суде такого, что ни у одного доброго католика не возникнет сомнений в справедливости смертного приговора. А чтобы казнь произвела желательное впечатление на туземцев, русских лучше всего утопить в проруби, где они намеревались совершить свой кощунственный обряд.