9.30. Кедр. Сообщите ваши данные полета.
Заря. Как меня слышите?
(Связь по «Заре» прекратилась, в работу вступила система дальней радиосвязи «Весна».)
В бункере управления царило непонятное: радость перемешалась с тревогой. Юрий летел над планетой, и это было неправдоподобно замечательно, но все понимали: оставалось не менее, а более трудное — благополучно возвратить его на Землю.
— Как слышите меня? — спросил Королев в микрофон и тут же, как уже бесполезную вещь, отодвинул его от себя.
— Связь по «Заре» прекратилась, — сообщил оператор. — В работу вступила система дальней радиосвязи «Весна»… Теперь будем ждать «пятерок».
В этот момент КП стал получать доклады только при помощи телеграфа. «Пятерки» означали, что полет проходит нормально, отклонений от программы нет, «четверки» — отклонения незначительные, «тройки» — требование принять экстренные меры, на корабле произошло нечто такое серьезное, что требует срочного вмешательства Земли, ну а «двойки»… О них никто старался не думать…
Застрекотал телеграфный аппарат. Дабы всем было слышно, телеграфист громко читал с ленты:
— Пять… Пять… Пять…
В мелодию уверенности и спокойствия превратился монотонный его голос. А может, это был перевод на «человеческий», «цифровой» ритма гагаринского сердца, пульсирующего в космическом корабле?
— Пять… Пять… Пять… Пять…
Нет ничего прекраснее этих звуков, этой поступи, этих самых первых шагов человека по космосу.
— На сплошные пятерки идет Гагарин! Молодчина! — не удержался от восклицания дежурный оператор.
Но что это? Все медленно в недоумении, растерянности, испуге поворачиваются на голос телеграфиста, который, механически называя цифры, возможно, даже не понял сразу, о чем начал сообщать.
— Три… Три… Три… Три…
В бункере все словно оцепенели.
— Что это? — упавшим голосом спросил оператор. — Отказ двигателя?
Десятки глаз устремились на Королева. А он и сам отшатнулся, замер — стал как бы изваянием неожиданности. Достал таблетку валидола, положил под язык. Губы стиснулись в ниточку.
— Где Гагарин сейчас? Над Южной Америкой?
И минуты начали растягиваться — каждая в вечность. Вечность тревоги.
— Три… Три… Три…
— Этого не может быть! Этого не должно быть!
Королев шагнул к телеграфисту, выхватил ленту.
— Три… Три… Три… — тревогой летело над планетой…
По нерастаявшей тропе, с хрупаньем осыпая схваченный рассветным заморозком снег, уходил плотничать отец Гагарина, Алексей Иванович. Обычное серое было утро.
Анна Тимофеевна проводила мужа, принесла дров, сунула полешки в печь, лучинок настрогала, чтоб огонь побыстрей занялся, а когда уверенным дымком потянуло, за другое принялась, начала чистить картошку.
И вдруг — ушам не поверила.
— Мам! Наш Юрка в космосе! Радио-то включите, господи! Ну скорее!.. Радио!
Обернулась — невестка стоит, лица на ней нет.
— Где? Какой космос? Почему Юрка?
В голосе диктора фамилия звучала незнакомо, чуждо. Со слезами на глазах невестка запричитала над приемником:
— Что наделал, что наделал! Не подумал о малютках!
— Перестань, — успокаивающе сказала Анна Тимофеевна, — сейчас разберемся! — И припала, прильнула к приемнику. Но на всех, на длинных и на средних, волнах, сколько ни крутила ручку, гремела маршами одна и та же музыка, и никто, ни один человек на свете, не мог подтвердить, что в космосе именно их Юрий.
— Честное слово, он! — всхлипнула невестка, утирая слезы.
— Я к Вале! — наконец-то пришла в себя Анна Тимофеевна. — Юра просил ей помочь!
И как была, в домашних тапках, в халате, телогрейке, кинулась на вокзал.
Вагон был набит битком. Все повторяли одно и то же:
— Гагарин! В космосе наш человек!
На площади у Белорусского вокзала народу как в праздник. У многих на руках плакаты. «Ура Гагарину!» Люди смеялись, кричали, пели.
И, только войдя в метро, Анна Тимофеевна наконец поняла: да, это о ее сыне. Прислонилась к мраморной колонне, всплакнула.
Подошла какая-то женщина, участливо спросила:
— Бабушка, что с вами? У вас горе?
Анна Тимофеевна взглянула на нее сквозь радужные слезы:
— Ничего, дочка… Ничего… Доберусь…
В квартире сына народу было полно. Сквозь толпу корреспондентов прорвалась к Вале.
— Валечка… Юра наш…
И обе заплакали.
— Да это же мать Гагарина! — догадался кто-то из корреспондентов.