Вот он, двигатель «второй» его тяги, желание быть похожим на настоящих героев, стремление выглядеть в их глазах смелым, настойчивым, решительным парнем. Похвала из их уст, как орден.
Дорога в небо разрешена. Ночь под 18 мая прошла беспокойно. Когда рассвело, Юрий огорчился маленькой кудряшке облачка над горизонтом: сегодня предстояло сделать первый прыжок. Они собрались на аэродроме вместе с девушками, тоже аэроклубовками, подшучивали друг над другом. Юрий хорохорился, делал вид, что не боится, и это ему удавалось. Но как только стали надевать парашюты, разоблачил сам себя — никак у него не ладилось с лямками и карабинами. Непривычно, неудобно, сзади — большой ранец с основным парашютом, спереди — ранец поменьше, с запасным. Ни сесть, ни встать. Наконец все надето, закреплено, проверено. Теперь самое трудное — ожидание. Скорей, скорей! Прыгать так прыгать. И вздрогнул, услышав свою фамилию:
— Гагарин! К самолету…
Приглашал Дмитрий Павлович. Не звал, а приказывал. Сам только что прыгнул, как бы проверил для них, новичков, хорошо ли сегодня небо, прочна ли земля. И вот теперь черед Юрия. Первый прыжок — это первый шаг и решение, сбудется или не сбудется летчик.
Впрочем, лучше рассказать о впечатлении его же словами:
«У меня аж дух захватило! Как-никак это был мой первый полет, который надо было закончить прыжком с парашютом. Я уже не помню, как мы взлетели, как По-2 очутился на заданной высоте. Только вижу, инструктор показывает рукой: вылезай, мол, на крыло. Ну выбрался я кое-как из кабины, встал на плоскость и крепко уцепился обеими руками за бортик кабины. А на землю и взглянуть страшно: она где-то внизу, далеко-далеко… Жутковато…
— Не дрейфь, Юрий, девчонки снизу смотрят! — озорно крикнул инструктор. — Готов?
— Готов! — отвечаю.
— Ну, пошел!
Оттолкнулся я от шершавого борта самолета, как учили, и ринулся вниз, словно в пропасть. Дернул за кольцо. А парашют не открывается. Хочу крикнуть и не могу: воздух дыхание забивает. И рука тут невольно потянулась к кольцу запасного парашюта. Где же оно? Где? И вдруг сильный рывок. И тишина. Я плавно раскачиваюсь в небе под белым куполом основного парашюта, он раскрылся, конечно, вовремя — это я уже слишком рано подумал о запасном».
Саратовское небо поскрипывало парашютными стропами, Юрий скользил по упругому морю воздуха, глядя на землю, расчерченную квадратами пахоты. Где-то сбоку блеснул выгиб Волги, потом деревенские крыши, серые, крытые дранкой, — все это двинулось снизу, навстречу, с каждым метром теплея и согревая материнским дыханием… Хотелось беспричинно кричать, петь и смеяться.
Вот она, вот планета, различимая до каждой былинки, ноги вместе, спружинить… Все же стукнулся каблуками сапог, больно, но не моргнул глазом, когда подбежавший Мартьянов спросил:
— Мягко?
— Мягче не может быть!
А сердце — колоколом в груди от победы, от радости приземления.
После прыжков сломя голову надо бежать в техникум, уже начались экзамены, а Дмитрий Павлович, конечно, об этом не знает. Спрашивает, приглядевшись к ученику:
— Хочешь полетать со мною на Яке?
На Яке? Вот на этом «06», что, задрав пропеллер и раскинув крылья, как живой, поджидает их? Отказаться, сказать, что два дня подряд не брал в руки учебника по математике, а вчера опоздал на контрольную, не поворачивается язык.
На что же такое похожа эта птица, поблескивающая дюралем и плексигласом кабины? Ах да, на ту, что встречал на клушинской луговине! В них есть что-то родственное, и память детства проясняет глаза, пока Юрий занимает место, пока в разгоне уносятся назад дома и деревья, пока не осознает, наконец, что они уже в воздухе, что летят. И снова внизу вспаханные поля, ровные стрелки дорог, а вон и непонятная пестрая россыпь. Коровье стадо? А вот та былинка — не пастушок ли, задравший голову и следящий за их самолетом? Когда-то Юрий и сам был таким, в кровь обдирал по кустам колени, гоняясь за Буренкой. И вот теперь наверху.
Но ведь это сбылась, казалось, несбывчивая мечта. Где вы, Клушино, луговина, землянка? В спокойной силе, обтянутая кожанкой, покачивается на виражах спина Мартьянова.
«Интересно, — подумал Юрий, — на какую же высоту надо подняться, чтобы увидеть нашу деревню, Гжатск…» Но эта мысль только мелькнула: земля внезапно накренилась, качнулась, поднялась почти вертикально, заслонив небо, и опять опустилась, да так провалилась куда-то, что только воздух, взрезаемый мотором, держал, не давал им падать. Кровь прихлынула к голове, в глазах потемнело, и потерявший ориентацию Юрий услышал спокойный голос Мартьянова, выпрямился, плотнее зафиксировался в кабине и постепенно начал сознавать, что происходит. Догадался: инструктор показывал фигуры высшего пилотажа, но не для того, чтобы покрасоваться перед учеником, а чтобы решить окончательно, получится из того летчик или же нет.