Из райкома стали исчезать люди. Заведующий промышленным отделом, три года назад перетянутый Ковалевским из парткома производственного объединения, а ранее бывший начальником лучшего цеха, проговорив с Бусыгиным пять минут, вышел из кабинета со слезами на глазах и тут же написал заявление… А БМП, как Гарун аль-Рашид, благо в лицо его покамест не знали, ходил по магазинам района и невинно интересовался у продавцов, куда девались мясо и колбаса, точно и в самом деле не знал, куда они подевались! Продавцы отвечали дежурным хамством, тогда Бусыгин скромно стучался в кабинет директора магазина, снова выслушивал торгашеское хамство, но уже на руководящем уровне, а в тот самый момент, когда, призвав на подмогу дюжего продавца мясного отдела, его начинали вытряхивать из кабинета, доставал свое новенькое удостоверение — и владыка жизни, директор продмага, распадался на аминокислоты.
Бусыгин на встрече с избирателями пообещал закрыть в райкоме спецбуфет и закрыл. Пообещал провести праздник района и провел — с тройками, скоморохами, лоточниками, сбитенщиками. <…> Было у БМП еще два пунктика: тиры, чтобы пацаны не шастали в подворотнях, а готовились к службе в армии, и бани-сауны, чтобы рабочий человек после трудового дня мог передохнуть и попариться… И если какой-нибудь директор завода, не выполнявшего план, закладывал у себя на территории тир и баню, то сразу же попадал в число любимцев нового районного вождя…
Юрий Поляков профессионально знал современную литературу и прекрасно в ней ориентировался, стараясь не повторять неудач коллег по перу. Ему не хотелось обращаться к туманному, амбивалентному иносказанию, как это сделал Маканин в повести «Человек свиты». О загадке человека власти Поляков написал реалистически, обозначив, в каких условиях такие люди действуют. Схожие задачи ставили перед собой Георгий Марков в романе «Грядущему веку» и Александр Мишарин в пьесе «Равняется четырем Франциям», но оба явно имели в виду, что книгу будет читать, а пьесу — смотреть высшее партийное начальство, и потому постарались его не обижать. У Полякова такой оглядки не было, он всегда был внутренне свободен и писал, как считал нужным, и про личную жизнь, и про аппаратную борьбу. «Когда я берусь за перо, то сразу забываю, что у меня есть жена и партбилет!» — иронизировал он.
«Апофегей» вышел в журнале «Юность» весной 1989-го «и сразу вызвал шквал негодования в либеральном стане, где я навсегда стал персоной нон грата. Дошло до того, что Ельцин на митингах вынужден был объяснять, мол, клеветническая повестушка Полякова написана по гнусному заказу партократов на радость агрессивно-послушному большинству. Так витиевато в ту пору либералы называли основную часть народа, не желавшего развала страны и безоглядного прыжка в рынок.
Нет, я не страдаю манией величия и понимаю: моя сатира на будущего «царя Бориса» была крошечной частицей неудавшегося сопротивления силам распада. Но все-таки, черт возьми, и я повитал в сферах геополитики…» — так рассказывает Поляков о своей во многих смыслах поворотной повести.
«Его первая по-настоящему гротесковая, имевшая феноменальный успех повесть «Апофегей»… оказалась единственным достоверным литературным свидетельством жизни партаппарата эпохи застоя. Никто более не удосужился проникнуть в жизнь этого организма, сыгравшего не последнюю роль в новейшей судьбе нашего Отечества», — писал о повести Владимир Бондаренко. Не вполне согласимся с критиком: на наш взгляд, повесть еще не была гротесковой, переход к гротескному реализму окончательно произошел только в следующей вещи, в «Парижской любви Кости Гуманкова». В «Апофегее» гротескным был лишь один образ. Но какой!
Если до этого Поляков критиковал советскую власть, и это всех устраивало, в том числе саму власть, то теперь он замахнулся на «святое» — вывел в окарикатуренном виде тех, кто призывал народ шагнуть от «совка» в светлое демократическое будущее, перемахнуть пропасть.
Человек, выведенный в «Апофегее» под именем Бусыгина Михаила Петровича, или БМП, лишь на словах был демократом, а на деле — деспотом и самодуром, «машиной для отрывания голов». А ведь на его прототипа, Ельцина, делали ставку либералы, обещая народу осчастливить его полным набором демократических свобод. Поляков зорко усмотрел в нем типические черты человека, азартно занятого аппаратной игрой и не особо задумывающегося о том, к чему его действия приведут. Писатель словно предчувствовал, что люди, для которых аппаратная игра стала смыслом жизни, зарвавшись, проиграют не только чьи-то карьеры и судьбы, но целую страну.