Поляков вспоминает:
«…Главный редактор «Юности» Андрей Дмитриевич Дементьев проявил твердость, ставя «Апофегей» в номер, ибо многие в редакции были уже заражены ельцинской бациллой и активно выступали против публикации. В первую очередь мой давний недоброжелатель Виктор Липатов, который по насмешке судьбы стал первым заместителем Дементьева и с вежливой непримиримостью при помощи многоходовых интриг начал выдавливать меня из журнала. Но я был членом редколлегии, и сделать это было не так-то просто. Кстати, после выхода журнала Ельцину, уже изгнанному из Политбюро, но набиравшему вес в борьбе с КПСС, на встречах часто задавали вопрос, как он относится к повести «Апофегей». Будущий гарант резко отвечал: «Это провокация и гнусные происки партократов». Насмехательство над первым российским президентом мне долго потом не могли простить, особенно либеральные критики и демократически нездоровые граждане. Да и не простили, по сути.
Повесть имела успех, была выпущена отдельной книгой гигантским даже по тем временам тиражом — полмиллиона экземпляров. Причем уже не государственным, а кооперативным издательством Литфонда РСФСР, который возглавлял тогда Валерий Долгов. С тех пор она переиздавалась (чтобы не соврать!) раз двадцать пять. Однако если кто-то полагает, будто успех пришел к ней из-за того, что автор без прикрас описал судьбу партаппаратчика да еще запустил сатирой в набиравшего власть народного любимца, он глубоко ошибается. На самом деле читательский восторг вызвала прежде всего смелая любовная линия, и я даже на некоторое время стал провозвестником возрождения эротики, бунинской традиции в отечественной словесности, умученной большевиками. Кто же знал, что вскоре в словесность ворвутся Виктор Ерофеев и Владимир Сорокин, для коих самая изысканная эротика — это непотребные надписи на стене сортира.
Успех повести был таков, что Студия детских и юношеских фильмов имени Горького решила экранизировать, а Академический театр имени Маяковского инсценировать «Апофегей». Соответственно, мной были написаны сценарий и пьеса. Сценарий начинался так: Надя Печерникова, уехавшая с мужем в Америку и вылечившая там сына, прилетела на побывку в Москву и вдруг, случайно попав на какой-то тщательно организованный стихийный митинг в поддержку свободы, с изумлением обнаружила на трибуне, среди борцов за демократию и своего бывшего возлюбленного Чистякова, и Убивца, и доцента Желябьева… Она стоит, слушает, удивляется и вспоминает все с самого начала».
Вот как оценивала повесть тогдашняя критика. Влиятельная в то время Т. Иванова писала в «Огоньке»: «Я слышала голоса и ее ярых сторонников, и ее не менее ярых противников… Гбда три да, пожалуй, два назад никто бы ее не опубликовал — крамола, посягательство на незыблемый авторитет партаппарата и вообще слишком много насмешек…» В газете «Советский патриот» в посвященной «Апофегею» большой статье Н. Романович утверждал: «История вознесения и ниспровержения Михаила Петровича Бусыгина, за неуклончивость прозванного БМП… еще вчера показавшаяся бы из ряда вон, сегодня воспринимается как нечто совершенно ординарное и даже типичное. И кто-то наверняка начнет искать аналогии с реально существующими персонажами. Но не стоит этого делать. Поляков не писал с натуры. Как истинный художник, он брал явление и исследовал его со свойственной ему прямотой и бескомпромиссностью. Те, кто помнит его «комсомольскую» повесть «ЧП районного масштаба», не могут не отметить, как вырос автор… Существенно углубилось его знание жизни, еще более окрепла гражданская позиция, утвердились ценностные приоритеты, что, естественно, приходит лишь с опытом — писательским и человеческим. А опыт этот давался Полякову с кровью: вряд ли кому из его коллег доставалось такое количество плевков, пинков и зуботычин…» Л. Симкин в «Молодом коммунисте» пытался составить по повести «портрет сорокалетних» — так называлась и его статья.
Совсем другую позицию заняли ведущие литературные издания. В статье «Динамика конъюнктуры» на страницах патриотического журнала «Кубань» Г. Соловьев писал: «На мой взгляд, художественная ценность этого опуса весьма скромная. Это «обличительная» трафаретка с этакой эротической приманкой, как и все творения Полякова, рожденные конъюнктурой, с заметным пристрастием к «жареному», обывательски сенсационному…» Рецензент либеральной «Невы» Е. Щеглова невысоко оценивала художественный уровень повести, правда, отмечала ее социальную остроту: «Ни любовь, ни естественная привязанность не могут поколебать устои, на которых взросли поколения партийной элиты. Поэтому кривизна сосуда, в котором их, наподобие китайских уродцев, выращивали, есть единственная ведомая им реальность. Пусть меняются лозунги, пусть чередуются руководители, пусть гремят революции…» Увидев достоинство повести лишь в ее жанровой новизне и выражая мнение, что искать художественные удачи в ней бессмысленно, А. Агеев писал в «Литературной газете»: «Апофегей» я с уважением отнес бы к прозе, которую можно назвать социографической, может быть, натуралистической…»