Е. Иваницкая в «Литературном обозрении» недоумевала: «…Фарсовый прием принес автору редкостную, удивительную удачу. Придуманное им слово «апофегей» (происходящее от сложения «апофеоза» и «апогея») пошло в речь и явно приживается… «Парламентским апофегеем» назвала трагифарсовую историю выборов Янаева в вице-президенты Людмила Сараскина и даже не заключила в кавычки язвительный неологизм…» Вот как она оценивала содержащуюся там политическую сатиру: «…в повести «Апофегей» остался абсолютно незамеченным и «невостребованным» тот пласт повествования, в котором автор предлагает свою версию (метонимически прикрепив ее к райкомовским реалиям) известных драматических событий, произошедших в партийных верхах в ноябре 1987 года. Герой считает (всем ходом действия автор поддерживает его точку зрения), что дело всего-то лишь вот в чем: у партийного новатора «напряглись отношения с благодетелем»… Что это? Надерзил по врожденной хамовитости или приобрел слишком большую популярность?» Следует заметить, что свой «литературоведческий анализ» Иваницкая провела в 1992-м, когда Ельцин был уже полновластным хозяином в Кремле, а о том, что ему многократно приходилось на встречах с общественностью давать повести оценку, было широко известно.
Определяя жанр повести, Владимир Куницын позднее писал: «…В «Апофегее» так сложно переплелись и драма, и элементы трагедии, и фарс, и сатира, и бурлеск, и бытовой реализм, и переплелись так органично и неразрывно, что кажется, будто автор создал свой новый жанр, в котором пока один и работает». Доказывая, что стилевая специфика ранних повестей Полякова отображает происходящие в обществе глубинные процессы, Алла Большакова замечает:
«Начнем с очевидного: первые повести Юрия Полякова «Сто дней до приказа» (1979–1980), «ЧП районного масштаба» (1981–1984), «Работа над ошибками» (1985–1986), «Апофегей» (1988–1989) усыпаны советизмами, идеологемами, свернутыми в аббревиатуры: ЦК ВЛКСМ, ЧП, КВН, РК, КПСС, ОБХСС, РУВД, БАМ, ЖЭК, ДЭЗ, КПП, — и даже выдуманными: типа СМТ (Союз музыки и танца), СМЖ (Союз матерей и жен), СОД (Союз одиноких девушек). На первый взгляд их функция ограничена номинативностью, простым называнием без какой-либо попытки придать обозначаемому эмоциональную окраску. Между тем эти аббревиатуры несут у Полякова дух недовоплощенного времени — двойственного, массово-безликого, героического, циничного, аскетичного и по-своему грандиозного и виртуального, как готические шпили сталинских высоток. <…> Языком аббревиатур передается и феноменальность идеологии (выносящей за скобки все «лишнее» — звуки, краски, чувства), и ее переход в стадию фразеологического развеществления, когда изъясняющиеся на идеологическом эсперанто люди перестают воспринимать живое слово. Оно для них подобно отторгаемым в какой-то иной мир «вульгарно-материальным» проблемам, поскольку обнажает уязвимость оторванных от земной почвы идеалов.
Впрочем, речевые знаки (а где знак — там и идеология) советской ментальности, скажем, в «Апофегее» — повести о (не)состыковке советского периода с горбачевской перестройкой — это не только «священные аббревиатуры», но и коды обманутого ожидания. В изображении встречи двух некогда пылко влюбленных на фоне партконференции, должной, по задумке БМП, «продемонстрировать небывалое единение краснопролетарского лидера с широкими народными массами», используемая автором аббревиатура ХПН, кажется, обещает хеппи-энд: и в отношениях бывших влюбленных, и в развитии другой «любовной» линии — «власть и народ». Увы, под странным буквенным сочетанием скрывается едва ли излечимая болезнь сына главных персонажей: хроническая почечная недостаточность. Процесс аббревиации, в частности, образования от ФИО партийного лидера Бусыгина Михаила Петровича, «просвещенным» словом заигрывающего с народом, аббревиатуры БМП — с полной перекодировкой семантического ядра («боевая машина пехоты») — раскрывается как нездоровая речевая мутация: признак затяжной болезни страны, сначала переименованной из Российской империи в СССР, а потом и вовсе в усеченное РФ, знаменующее упрощение, разуподобление, утрату национальной идентичности».