Что же так привлекает в стиле прозаика Ю. Полякова? Может быть, его виртуозное умение сталкивать в одной фразе живую, разговорную речь с затертыми штампами устойчивых словесных оборотов, которые в этом столкновении приобретают неожиданно смешной и ироничный смысл? Особенно если это штампы из надличностного языка, рожденного в бюрократических потугах аскетического государства».
Заметим, что критик недаром называет произошедшее в Париже с героем не любовью, но «трогательной любовной интригой». Только прочитав повесть, читатель понимает, что уже в самом ее названии скрыта грустная авторская ирония. Ведь отношения Кости Гуманкова с Аллой скорее напоминают робкую попытку любви, и в этом неоформленном и неоформившемся чувстве особенно ярко проявляется характер героя, со всех сторон зажатого обстоятельствами и условностями. Это первый из затем созданной автором галереи образов «диванных мечтателей», людей нерешительных и не нашедших себя в жизни, которые уверенно сменили в произведениях Полякова целеустремленных партаппаратчиков. Это те самые «лишние» для своего времени люди, в которых читатели так часто обнаруживают собственные черты. Своего рода символом подобного человеческого типа стал «диваноборец» Виталик из комедии «Женщины без границ». Но о драматургии Полякова мы еще поговорим. А пока смеем предположить, что этот образ автор тоже выписал «из себя», рассказал о собственном внутреннем опыте, а не о результатах сторонних наблюдений, недаром так много мужчин ассоциируют себя с его героями.
Не сопротивляясь обстоятельствам, далеко не уйдешь либо вообще не сдвинешься с места. В его собственном характере изначально содержалась эта раздвоенность: целеустремленность сочеталась с ленью, активная общественная позиция — с заботой о личном благополучии, преданность однажды сделанному выбору — с жаждой новых впечатлений. Эти парные черты наличествуют в каждом человеке, и каждый справляется с ними по-своему. Поляков избрал самый естественный для него путь: стал проигрывать в своем творчестве варианты судьбы, от которых в жизни осознанно отказался. Но, начиная с «Парижской любви…», он уже не просто делился с читателем историей — он играл с ним в увлекательную игру, а играя, смешил, рассказывал небылицы, столь похожие на правду, что они порой воплощались в жизнь. За этим внешним весельем скрывается по-прежнему серьезный и пытливый взгляд человека, которому не все равно. Но это лишь добавляет остроты поляковскому юмору.
Непритязательная на первый взгляд история «парижской» любви содержала множество сатирических тем и мотивов, тесно связанных с текущей политической борьбой. И автор явно был не на стороне тех, кто снова хотел капитально изменить страну. Вспомним хотя бы эпилог: невозможно не заметить, что о кардинальных переменах в жизни персонажей, а значит, и общества, произошедших за пять перестроечных лет, автор говорит с явной усмешкой — совершенно не в духе того пораженного перестроечным вирусом времени.
…Вот, собственно, и все, что я хотел рассказать о Париже и моей парижской любви… С тех пор прошло несколько лет. Началось, идет и, видимо, уже никогда не кончится то, что мы самонадеянно именуем Перестройкой. Конечно, специально я не интересовался дальнейшими судьбами членов нашей спецтургруппы, но так или иначе хоть что-нибудь знаю про каждого…
Забавная, но в духе времени, история приключилась с Гегемоном Толей: он все-таки урыл того, кого собирался. Им оказался председатель завкома, часто выезжавший за границу, а по возвращении стращавший рабочий класс ужасами Дикого Запада. Толя зашел к нему в кабинет якобы по личному вопросу и молча дал в глаз. Разумеется, Гегемона строго наказали, сняли с Доски почета, чуть не засудили, а немного позже, когда начались забастовки, Толю как борца с режимом избрали председателем стачечного комитета, еще кем-то и еще кем-то… Короче, теперь на Урале он большой человек вроде Валенсы в Польше…
Торгонавт выпутался-таки из истории с перстнем, хотя ему пришлось одеть в новые перчатки всю шереметьевскую таможню. Говорят, сейчас он председатель кооператива, продающего за рубеж молодой московский авангард.