Друг Народов, как и боялись, вскоре после своего исчезновения объявился на радио «Свобода» и выступил с жуткими разоблачениями. Конечно, все, о чем он рассказывал, мы отлично знали и сами, но услышать это из-за бугра да еще от знакомого человека было приятно. А недавно уже в качестве заезжего фирмача он выступал по нашему телевидению и небрежно советовал нам, как выкарабкаться из кризиса. За годы, проведенные в бегах, он посолиднел, явно себя зауважал и вставил ровные, белые зубы.
.. А вот о Диаматыче я слышу постоянно: он теперь знаменитый публицист и депутат. В своей нашумевшей статье «Сумерки вождей» он, между прочим, утверждает, что если бы в застенках НКВД все твердо говорили «нет», то сталинизм рухнул бы сам собой… Интересно, ждет он моего связного или уже перестал?
Товарища Бурова за всю эту историю поперли с партийной работы. Он страшно переживал, запил, разошелся с женой и даже однажды забрел к нам в «Рыгалето». Мы с ним выпили пивка с водочкой, вспомнили Париж, наше соперничество из-за Аллы, погоревали над его загубленной карьерой… Но жизнь непредсказуема: недавно товарища Бурова признали жертвой застоя, честным аппаратчиком, пострадавшим от партократии, и назначили на хорошую должность в Моссовет.
Пековский стал директором нашего «Алгоритма». Его выбрали на альтернативной основе, предпочтя правдолюбцу Букину. Почему? Ну, во-первых, ему пошло на пользу то великодушество, с которым он помогал мне поехать в Париж. Во-вторых, Пека вовремя развелся с дочкой бывшего зампреда и даже выступил на собрании с разоблачениями этой коррумпированной семейки. В-третьих, нашим вычислительным дамам нравятся дорогие одеколоны Пековского…
«…В 91-м, когда еще не развалили Советский Союз, летом, меня пригласили в Париж на презентацию «Парижской любви…», которую выпустили в издательстве «Ашет». После презентации меня позвали на телевизионную передачу «Культурный бульон», очень популярную тогда во Франции… Все деятели культуры, писатели просто мечтали попасть в число ее гостей. И вот меня привозят во французскую студию, сажусь — открывается дверь, и входит «Жофрей де Пейрак», актер Робер Оссейн, пришедший представлять книгу «Человек или Дьявол?». Он садится рядом, и мы выходим в прямой эфир. Я сижу ни жив ни мертв. Вдруг «граф де Пёйрак», фантастический любовник рыжей Анжелики, наклоняется ко мне и по-русски, с легким одесским акцентом спрашивает:
— Колбаса нужна?
Я смотрю на него в испуге. Тут мы уходим на рекламу. У нас тогда еще не было рекламы, а у них была. И я удивленно спрашиваю:
— А зачем мне колбаса?
— Вы же голодаете!
— Нет, вроде не голодаем…
— Странно… Мне говорили: голодаете!
— Откуда вы так хорошо знаете русский?
— Родители из Одессы. Я все-таки дам тебе колбасы.
Мы вышли из рекламы, и ведущий начал пытать меня в эфире с французским изящным ехидством. Больше я никогда с Оссейном не встречался.
В 2005 году мне звонит режиссер Константин Олегов, поставивший фильм «Парижская любовь Кости Гуманкова», и приглашает на премьеру, попутно сообщив, что приготовил сюрприз. Я спрашиваю: «Какой?» — «Увидите».
И вот премьера, сижу и вижу, что он, режиссер, снял себя в главной роли, чему я всячески препятствовал, но, как оказалось, безрезультатно. Думаю: «Ну ничего себе сюрприз!» Когда зажегся свет, режиссер спросил: «Ну и как сюрприз?» — «Какой?» — «А вы разве не узнали?» — «Тебя? Узнал, к сожалению!» — «Да нет, не меня. Вы разве не узнали Мишель Мерсье, «Анжелику — маркизу ангелов»?» — «Какая Анжелика?! Где Мишель Мерсье?» Оказалось, увядшая женщина, ничем не напоминавшая красавицу, волновавшую мое созревающее воображение, в самом деле знаменитая Мишель Мерсье. В фильме она играла учительницу, в доме которой ночуют в одной постели герои повести, и Костя по-рыцарски не прикасается к даме. Как рассказал режиссер, «человек или дьявол» давно ее бросил, в кино она не снимается — не зовут, и Олегов взял ее на роль, потому что стоило это очень недорого. Вот вам удивительное совпадение, которое при желании можно считать мистикой».
А можно — очередной «опоясывающей рифмой».
Но вернемся в 1991 год.
«21 августа я встретил в Коктебеле в Доме творчества. Писатели бурно обсуждали события в Москве. По поводу выскочившего, как черт из табакерки, ГКЧП одни радовались, другие испуганно негодовали. Шумные и веселые до того украинские «письменники» исчезли, словно их депортировали. Местная почта была завалена телеграммами в Москву и Киев в поддержку наведения законного порядка. Один московский поэт Н., кавалер всех орденов, лауреат всех премий и член всех правлений, ходил, потирая руки: «Ну, теперь наведут порядок! Теперь вся эта демократура попляшет!» А когда стало ясно, что путчистов просто подставили, что власть захватил Ельцин и боннэровская ватага, а хитроумный путаник Горбачев вернулся из Фороса на развалины, поэт Н. сел на лавочку перед столовой и заплакал.