Бабки-плакальщицы враз замолкли, Андрей Яковлевич повернулся к ним и чуть поклонился.
— Спасибо, уважили усопшего...
Старушки неторопливо вышли из избы, а Андрей Яковлевич спохватился:
— Максим, завтра ещё зайду, либо ты ко мне... Насчёт земли обговорить надо.
Я насторожился.
— А что насчёт земли, Андрей Яковлевич?
— Так земля-то государева, Ивану Васильевичу под тягло выдана, да ещё жена с дочерью у него тогда были. Нынче думать надо, кому отписывать.
— Не понял? А Степан? Внук же родной.
Я указал на Стёпку, который сжался за столом, поняв раньше меня, к чему этот разговор.
Андрей Яковлевич вздохнул и принялся терпеливо растолковывать:
— Ох, блаженный ты, Максим... Тебе ведь, коли дальше жить тут хочешь, с этой земли тягло платить придётся, с мальца-то какой спрос? Задарма землю оставить не могу, люди не поймут. Вот и выходит, что либо тебе землю, как племяннику, либо внуку, а ты при нём опекуном станешь. Как решишь — скажи, мне надо будет весть в приказ послать. И подумай крепко, с чего платить станешь. Нынче ты у нас лекарем стоишь, но то дело такое, скудное...
Он и Степан-большой натянули сермяги и шапки, направились к дверям.
— Постой, Андрей Яковлевич.
— Ну?
— Нечего тут раздумывать, — твёрдо сказал я. — Землю на Стёпку пиши. Это его дом, он тут вырос, ему и владеть. Меня, коли надо, пиши опекуном. Степан, ты не против?
Стёпка испуганно замотал головой.
— А с чего платить — разберусь. Придумаю.
Андрей Яковлевич пожал плечами.
— Решено тогда, так и быть тому.
Он открыл дверь и уже почти вышел из избы, но в последний момент обернулся.
— А ещё того лучше, Максим — женись, — добавил Андрей Яковлевич. — И для отчёту надёжнее, и жить веселее будет. Не век же тебе бобылём ходить... У Марьи вон подруг много, приглядись.
Дверь закрылась, оставив меня со Стёпкой вдвоём в непривычно тихой и пустой избе. Лучины догорали, понемногу становилось темно. Мальчишка сидел за столом, молча смотрел на меня, словно ожидая каких-то слов от взрослого, ставшего единственным и главным в его жизни.
Я кое-как нашёл в себе силы улыбнуться.
— Не боись, Степан. Прорвёмся.
Потому что иначе никак.
***
Накануне отъезда из Москвы пал на землю первый снег. Боярин Скопин-Шуйский лишь несколько дней назад поднялся с постели после подхваченной хвори, и сразу велел собираться в путь. Не миновала хвороба и его людей: из десятка прибывших с боярином уберёгшихся не было вовсе, а троих и хоронить пришлось.
Ранним утром, чуть занялся рассвет, боярин, лицом бледный и осунувшийся, стоял посреди двора в Стрелецкой слободе, и соображал: все ли сделано, не забыто ли чего? Одет он был по-простому, по-походному. Богатые одежды, в которых ходил на поклон к государю, были уложены уже в одну из телег плотным свёртком, да там и будут оставаться до самого Пскова.
Раздался стук конских копыт, и боярин обернулся. По улице приближался к нему Хворостинин. Подъехав, Дмитрий Иванович остановил коня, и ловким для своего возраста движением спешился.
Он подошёл к Скопину-Шуйскому.
— Попрощаться вот на дорогу заехал, — объяснил Дмитрий Иванович.
Скопин-Шуйский в ответ слабо улыбнулся.
— Как прознал?
— А голова донёс. Боярин, мол, только оклемался, а уже отбыть мыслит.
Дмитрий Иванович внимательно посмотрел на Скопина-Шуйского.
— В домовину краше кладут. Обождал бы седмицу. А ну как лихорадка в дороге вернётся? Да и дороги не встали ещё толком.
Скопин-Шуйский поморщился и отмахнулся.
— Чего ждать? Я к земле да костру привычен. На свежем воздухе быстрее в силу войду, чем в душных палатах.
— "...привычен...", — передразнил его Хворостинин. — Ты-то привычен, а люди?
Скопин-Шуйский промолчал. В самом деле, самым ценным грузом в его обозе нынче были не соль и зерно, а люди: два десятка мастеров, собранных по всей Москве и гораздых в строительстве крепостей и укреплений. Им предстояло за зиму сделать стены Пскова неприступными. Сразу после приёма боярин направил во Псков гонцов с приказом собирать и готовить камень да дерево. Ох, не за тем первый наместник ехал кланяться государю, да уж хоть так...
Хворостинин стянул с головы меховую шапку, вытер ладонью красное лицо. Видно было, что он хочет что-то сказать, но не решается. Наконец он тяжело вздохнул, и произнёс осторожно:
— Вот ещё что... Борис Фёдорович нынче пороху велел выделить. Триста пудов.
Скопин-Шуйский посмотрел на старшего товарища искоса и холодно ответил: