— Откуда щедрость такая? Подкупить меня хочешь, Дмитрий Иванович?
— Чего подкупить, чего подкупить-то?! — возмутился Хворостинин.
— Сам знаешь, не люб мне твой Годунов.
— Люб, не люб, а триста пудов на дороге не валяются.
Боярин засмеялся — но не весело, а тяжело, безнадёжно.
— Тут твоя правда, Дмитрий Иванович. Не в моём положении нос воротить, нынче у любого помощь приму, Господи, помилуй... А только если ждёшь, что в ножки ему кланяться стану — так не бывать тому.
— Слыхал, царевич с тобой просился? — спросил после паузы Хворостинин, глядя куда-то в сторону, на стрелецкие избы.
— Было дело. Поеду, говорит, с тобой, боярин, Псков оборонять.
— А ты?
— А что я? Отказал, вестимо. Так-то оно хорошо, конечно, рядом с царевичем люд бодрее воевать станет. А ну как ядро какое шальное прилетит, или пуля?
Хворостинин кивнул.
— Верно мыслишь. Государь наш, храни его Господи, в годах изрядно, случись чего, наследнику рядом быть пристало.
Перекрестились оба, да помянули шёпотом святых, прося для государя крепкого здравия и долгих лет, хотя оба видели, в каком состоянии находится царь, и оба всё понимали.
— А вот скажи, Дмитрий Иванович, — спокойно и даже как-то равнодушно спросил Скопин-Шуйский. — Ежели все же случится чего, ты за наследника встанешь, али за Годунова?
Хворостинин отпрянул назад, глянул на боярина звериным взглядом.
— Что несёшь, боярин?! В измене меня подозреваешь?! Да ты... Да я....!
Скопин-Шуйский пожал плечами и усмехнулся.
— Не прими за обиду, Дмитрий Иванович. Сам видишь, время нынче неспокойное, никому верить нельзя. А Годунов тебе почести оказал, про то всем ведомо.
— Ты что же, боярин, думаешь, я за землю да золото присягу государеву предам?!
Хворостинин говорил быстро, с искренним возмущением, словно оправдывался, застигнутый на месте преступления, хотя Скопин-Шуйский был прав. Несмотря на долги годы службы и воинские успехи, Дмитрий Иванович получал от государя в благодарность лишь одну золотую монету. Годунов же, приблизившись к Иоанну Васильевичу, выбил для Дмитрия Ивановича пост первого воеводы передового полка, а вскорости обещал поставить и вовсе первым воеводой не куда-нибудь, а в сам Новгород. Хоть и стояла на указе печать государева, всем было доподлинно известно, кто стоял за продвижением Хворостинина.
— Не серчай, Дмитрий Иванович. Не сомневаюсь в верности твоей. Это голова моя от хворобы нынче дурная ещё, — спокойно произнёс Скопин-Шуйский.
Дмитрий Иванович сердито пыхтел, набычившись, лицо его покраснело.
— С огнём играешь, молодой боярин... Из уважения к отцу твоему только не стану нынче тебе выказывать. А то бы...
Он подышал, успокаиваясь, и добавил:
— Не там врага ищешь, боярин. Враг у нас нынче один, на город твой нацелился. Обоз с порохом следом направлю, как дороги прочно встанут. Погреба готовь, к Рождеству будут.
Скопин-Шуйский покачал головой.
— К Рождеству вряд ли, Дмитрий Иванович. Крюк больно большой придётся на восток делать.
Оба уже знали принесённую гонцами три седмицы назад горькую весть: Великие Луки, несмотря на все чаяния и мужество защитников, не смогли выстоять, и пали под напором польского войска. Изрядно сточив зубы о стены крепости, обозлённые поляки попросту спалили городок дотла, и вырезали всё население, включая женщин, стариков и детей. Но напоследок гордая крепость нанесла удар супостату: огонь, добравшись до пороховых погребов, похоронил несколько сотен захватчиков, рыскавших в поисках добычи. Надежду давало лишь то, что после Лук Баторий, как и предполагал Хворостинин, не двинулся с наскоку дальше, а встал лагерем, готовясь к зимовке перед наступлением на Псков. Отдельные отряды поляков, впрочем, заходили на восток, создавая угрозу обозам, идущим из Москвы.
— Не дурак, разберусь, — проворчал Дмитрий Иванович. — А всё же обождал бы. Негоже сейчас обозы тяжелые гнать, засядут в грязи. Сам с людьми поезжай, коли уж неймётся, пусть работать начнут, а припасы я позже направлю. Покуда присмотрю, чтобы не растащили да не попортили.
Молодой боярин улыбнулся и поклонился.
— Вот за это спасибо тебе, Дмитрий Иванович.
Он задумался, не сказать ли Хворостинину об опасениях царевича, раз уж такой честный разговор сложился, но не решился. Не поверит старый воевода, больно уж многим Годунову обязан.
— А присмотри ещё за царевичем Иваном. Горяч он больно, как бы беды на себя не навлёк. А кроме тебя, не знаю, кому и довериться. Бояре думные только о себе пекутся, выгоды ищут.