Я повернулся к родителям, и выдохнул:
— Все, Иван Ефимович, Марья... Здорова дочка. Нет у нее больше падучей.
Принюхался.
— И это... Окно откройте, что ли. Пусть проветрится комната. А то проснется Софья, а у нее бомжами немытыми воняет.
Софья улыбалась во сне. Лицо ее порозовело, и девочка уже совсем не выглядела больной. Мать подбежала к кровати, замерла на мгновение, и принялась целовать дочку в лоб, чуть не плача от радости.
— Софьюшка... Доченька... Господь наш избавитель...
И быстро зашептала молитву.
— Как благодарить тебя, юродивый? —негромко спросил Иван Ефимович. Он сам едва сдерживался, глаза покраснели, видно было, как хочется ему обнять и расцеловать жену и дочь. — Чего хочешь, проси, ничего не пожалею...
Я усмехнулся, продолжая опираться на посох для надёжности.
— Иван Ефимыч... Будь человеком, дай пожрать, а?
***
Оказалось, что в честь дня Преображения (так иначе называли Яблочный Спас), и без моей просьбы планировался небольшой праздничный ужин. За общий стол меня, впрочем, не пригласили, а накрыли все под тем же навесом на дворе. Странным образом здесь сочеталось и уважительно-подобострастное отношение к юродивым, вроде меня, и опасливо-настороженное. С одной стороны, просили благословения, с другой, могли и прочь погнать.
На стол мне поставили два пирога, один, судя по запаху, с яблоками, другой с рыбой, да кувшин кваса. Пироги были ещё горячие, и аппетитно исходили паром. Подавала все те же странная дворовая девушка Алёнка. Она поставила блюда на стол, но не ушла, а осталась стоять рядом, буравя меня глазами, словно ожидая чего-то. Жрать хотелось страшно, а под присмотром как-то неудобно. Так и будет стоять, что ли?...
— Дыру прожжёшь... — буркнул я, придирчиво выбирая кусок.
— Ой...
Алёнка испуганно выпучила глаза.
Я сделал страшное лицо, наклонился к ней и басом сказал:
— Бу-у!
Алёнка что-то жалобно пискнула, развернулась на месте, махнув подолом, и умчалась прочь.
Все же есть некоторые плюсы в том, чтобы быть юродивым. Многое сходит с рук. Я потащил с блюда кусок пирога.
Иван Ефимович появился, когда я держал в каждой руке по последнему куску пирогов, откусывая от каждого по очереди. Он уселся на лавку напротив.
— Спасибо тебе, Василий-юродивый.
Я отмахнулся, продолжая жевать. Дескать, ерунда. Ефимыч покивал, думая о чем-то своем. Потом снова позвал Алёнку.
— Мяса подай гостю.
Та явно опешила.
— Иван Ефимович, так ведь... Не готовили нынче...
— Подай. — с нажимом повторил купец. — Коли нет, так в погреб спустись, колбасы принеси.
— Иван Ефимович...
— Не перечь! Кому перечишь, дурная? Вот батюшке твоему пожалуюсь, пущай тебя обратно в слободку вашу забирает! Сказано, неси, значит неси!
Алёнка, чуть не рыдая, убежала, но скоро вернулась с порезанными на части двумя кругами домашней копчёной колбасы на блюде. Поставила на стол.
— Не побрезгуй, отведай. — Иван Ефимович подвинул блюдо в мою сторону.
Меня долго уговаривать не надо было. Я цапнул с блюда кусок, и сунул в рот. Хороша колбаса. Правда, соли маловато.
— Так, стало быть, Христа ради юродствуешь?
— Угу. — я кивнул с набитым ртом.
Иван Ефимович медленно задумчиво покивал, и вдруг резко ударил кулаком по столу.
— Так почто же ты, пёс лукавый, в пост мясо вкушаешь?! — с горечью спросил он. — Али я нехристя-безбожника в свой дом пустил? Говори, как есть, кто таков!
Глава 4
Кусок колбасы встал поперек горла.
— А мне ведь сразу показалось, что с тобой неладно... Чудной больно... Думал, дурак, да уж толкуешь складно да ладно, дураки так не умеют... Говоришь, Христа ради, а сам оскоромился, и креста перед едой не положил на чело... Как есть нехристь... А я тебя в дом пустил...
Иван Ефимович обхватил голову руками.
— Что и думать, не ведаю... Софья, как проснулась — радостная, улыбается. Говорит, сон, мол, батюшка видела, как сошел с небес ангелочек малый, весь золотом сияет, да молвил мне, что я теперь совсем здоровая... — глухо продолжал он.
Девочка увидела своего духа, будучи в физическом воплощении. Очень крепкая связь. У нее огромный потенциал.
— Кому и верить... Господи, помилуй... — Иван Ефимович перекрестился. — А ведь по всему выходит, что ты тать беглый... Из немцев, оттого и порядков наших не блюдешь... Личиной юродивой прикрылся... Какой грех на тебе, от кого таишься, про то и знать не желаю... А уж чем чудо творишь — одному Господу и ведомо, он тебе и судья, не я...