Могу влить часть твоей силы в потоки, проходящие через его лёгкие. Это увеличит потребление кислорода.
— Давай максимально, не жалей!
Как и в прошлый раз, я ощутил сначала покалывание, а затем жар в ладонях. Но теперь мне казалось, что я смутно вижу какие-то тонкие светящиеся нити, протянувшиеся от моих рук вглубь тела пациента, и расползающиеся там, словно паутинка. Я озадаченно моргнул, и видение исчезло. Мой напарник молча наблюдал, не вмешиваясь.
Лицо мужчины понемногу приобретало нормальный оттенок, с губ сходила мертвенная синева. Дыхание становилось глубже и реже. Я оторвал одну руку груди и положил пальцы ему на шею: наполнение сонных артерий улучшилось, частота биения пульса снизилась.
Осмотри голову. Что-то странное в области затылка. Потоки чрезмерно активны в области затылка.
Я завел руку мужчине под голову и осторожно ощупал затылок. Обнаружил солидную и почему-то влажную гематому. Вытащил руку, бросил взгляд на пальцы — кровь. Видимо, мужчина пытался что-то вынести из горящего сарая, упал, ударился головой, потерял сознание и надышался угарным газом.
— А ведь я с Ворыпаевым-от успел словом перекинуться... Нет у него в сотне такого. А с моего десятка молодцы нынче поутру пошли на реку, так один ногу сломал, а второй так одёжу кустах разорвал, что там же и бросил, в одном исподнем вернулся... Чудны дела Господни, верно? — спокойным голосом произнёс дядька.
Я медленно вдохнул и выдохнул.
— Слушай, отец... Давай может сначала вот с ним разберёмся, а потом допросы будем чинить? Человек, между прочим, чуть не помер только что.
— А ты, парнище, старшому не дерзи. Али мне молодцев кликнуть, да по-другому с тобой потолковать?
Я ощерился:
— А чего со мной толковать? Я что, украл, или убил кого-то? Что худого за мной видишь?
Дядька согласно кивнул.
— Твоя правда, худого не вижу. А только то моя забота, кто тут да зачем, да отчего стрельцы государевы посреди бела дня ноги ломают.
— А отчего посреди бела дня пожары полыхают, да люди едва не гибнут, чья забота?
Дядька помолчал, потом мрачно ответил.
—Чаю, петуха пустили, скоты... Степан, — он кивнул на лежащего мужчину, — о прошлой седмице с Семёновскими крепко повздорил. Те по пьяному делу за оружие схватились. Благо, люди увидели, до греха не дали довести. Но до мордобоя дошло. А потом сами же сотнику донесли, мол, Степан первый на них напал. А там и до головы дошло, Семёновским розог всыпали, по две дюжины каждому. Вот те зло и затаили. А в сарае он порох сушил, то все знали.
Я задумался.
— Странное дело, отец. Глянь сам вот.
Я приподнял Степану голову, отчего тот слабо застонал.
— Голова разбита.
Дядька нахмурился.
— Вот и я не пойму, на кой его в горящий сарай понесло... Думаешь, приложили?
Я пожал плечами.
— Это уж тебе Семёновских лучше знать. Но я бы крепко задумался.
Дядька мрачно молчал, потом, после паузы негромко произнес:
— Значит, у нас тут душегуб объявился...
Степан застонал и попытался открыть глаза. Я вздохнул с облегчением:
— Все, теперь жить будет.
Дядька спохватился:
— Лекаря надо бы... Хватай, понесем в избу.
Мы подхватили стонущего и кашляющего Степана, который обводил пространство мутными и красными глазами — я подмышки, дядька за ноги, и подняли.
— Показывай, отец, куда нести-то?
Лекарь нашёлся у самой избы, он хлопотал вместе с соседками у бьющейся в истерике и воющей жены Степана. Пожар уже затухал, изредка выбрасывая клубы тяжёлого влажного дыма, которые тут же оседали у земли. Стрельцы баграми разбирали доски обвалившейся крыши, заливали водой оставшиеся очаги. Посох бы под шумок не увели, так ведь и валяется где-то тут...
Проходя мимо, дядька рявкнул:
— Успокойся, Анна, живой твой Степан, оклемался!
Женщина на мгновение замерла, но затем завыла с новой силой.
— Живо-о-ой!
Дядька досадливо крякнул:
— Вот ведь чумная... До ночи теперь не угомонится.
Мы внесли Степана в сени и положили на лавку. Тот уже пришел в себя, и слабым голосом просил воды. Дядька позвал со двора одного из стрельцов с ведром, и велел ему присмотреть, а меня снова ненавязчиво, под локоть, увёл на улицу. Спустившись с крыльца, я подошёл к Анне, и, словно по наитию, перекрестил и положил руку ей на лоб, желая успокоить. По руке пробежали иголочки, женщина обмякла и осела мешком на почерневшую от пепла траву. Соседки испуганно заохали, принялись быстро креститься.