— Пусть поспит, — объяснил я.
Дядька отправил лекаря в избу к Степану.
— А твою историю да имя я бы вот сейчас послушать не прочь, парнище. Больно уж ты загадочный.
— Зовут меня Максимом, а история... Слушай, отец, последний человек, который эту историю услышал, назвал меня юродивым. А врать не хочется. Вот те крест, что худого не замышляю, ни против людей, ни против царя. Дело у меня тут важное. Можно сказать, государственное. — и я многозначительно указал взглядом куда-то в сторону Кремля.
Дядька задумчиво покивал.
— А под розгами-от все сразу говорят, не темнят... А может, грамота у тебя какая государственная есть, для важного дела?
И тут я разозлился.
— Слушай, отец, нет у меня ни грамот, ни других доказательств. Только слово моё. Хочешь, верь, хочешь - нет. Откровение мне было. Беда большая на царство идёт. Страшная. А я знаю, как предотвратить. Так понятнее?
— А чего ж не понять. Так бы сразу и сказал. Откровение божье, дело обычное. А что за беда?
Я сделал глубокий вдох.
— В общем... Там, у царя... Человек есть. Близкий. И он дурное замыслил. Там... Царевича старшего надо беречь. Через него Рюриковичи падут.
Дядька кивнул.
— А что за человек такой?
И вот что ему ответить? Что царь собственноручно приголубит старшего сына по темечку, а хитрый Годунов воспользуется ситуацией и слабым характером младшего царевича? Была-не была...
— Годунов.
— Господи помилуй.. Борис Фёдорович?
— Угу.
Дядька задумался.
— Ты, парнище, вот что... Стало быть, лекарское дело знаешь?
— Есть маленько.
— И кости правишь?
Я издал неопределенный звук, могущий означать, что угодно.
— У нас вот в слободе лекарь не свой, посадский... Сегодня есть, а завтра нет его. А тут, сказывают, и вовсе в Чудов монастырь сманивают, они там новую лечебницу построили... Так ты вот лекарем к нам не пойдешь ли? Я бы слово перед головой замолвил. Два рубля в год жалованья. А там и подумаем, как дело сделать.
Вот это поворот!
— А жилье?
— А изба лекарская на что?
Это было самое короткое трудоустройство в моей жизни.
— По рукам, отец.
— Ну, коли так, пойдем, избу тебе покажу. Иван, лекарь-от, все равно пока у Степана будет.
Мне понадобилось пара минут, чтобы найти посох. Он был вывалян в мокрой грязи из пепла и золы, и, кажется, несколько раз по нему прошлись ногами.
По пути я спросил:
— Отец, а тебя как звать-то? А то некрасиво как-то выходит.
Тот рассеянно ответил:
— Григорий я, Лепилин, стало быть... Воронцовской сотни десятник. Да ты, парнище, не суетись. Жрать будешь?
— Григорий... А по батюшке тебя как?
— По батюшке... А по батюшке зваться, парнище, я чином не вышел. Афанасьев сын.
— Григорий Афанасьевич, а вы мне поможете?
— А как не помочь, сам помысли? Коли ты правду говоришь, так то дело серьезное. За царство-от радеть надобно.
Я почувствовал облегчение. Неужели Григорий действительно мне поверил? Неужели проблемы позади, и можно будет спокойно заняться тем, чем нужно?
Лекарская изба находилась на окраине слободы, и оказалась прообразом фельдшерско-акушерского пункта. Маленький аккуратный домик в один этаж, без лишних украшений. Григорий распахнул дверь.
— Входи, парнище, осмотрись. А то, может, тебе добро какое перенести надобно? Где живёшь хоть?
Я усмехнулся.
— Григорий Афанасьевич, сам же видишь, даже одежда на мне с чужого плеча... Нет у меня ничего, только руки, голова, да вот посох, чтобы землю топтать сподручнее.
Я потряс посохом в подтверждение слов и обвёл взглядом избу. Ну... Бедненько, но чистенько. Потолок невысокий, я почти задеваю макушкой. Довольно просторно, определенно больше кабинета поликлиники или ординаторской. Света вот маловато сквозь окна попадает, конечно, а ведь ясный полдень на дворе. То ли стекла такие мутные, то ли вовсе это не стекла вставлены. Эдак зимой, да при свечах или лучине, как уж тут заведено, мигом зрение посадишь... Ладно, разберёмся. В крайнем случае, научу их делать стекло из песка, подумал я, и сам умилился своим великодушию и благородству.
Воздух в избе был наполнен невероятным ароматом сушеных трав, которые висели связками по всем стенам, и аромат этот даже отчасти перебил запах дыма, прочитавший мою одежду. Я поставил посох у стены, и медленно обошел помещение. Небольшая белёная печь, стол, пара лавок, сундук в стены, обязательный красный уголок с иконами в углу под потолком.
Я уселся на лавку. Это тут мне теперь жить и работать, получается? Ну, в целом приемлемо. Есть даже определенный шарм в этой простоте.