— Эй, парень! А подсобил бы, а?
Я заозирался по сторонам.
— Да ты, ты, чего башкой вертишь? Подсоби, говорю, вишь, как скрючило!
У одного из прилавков, с навесом и маленьким помещением позади, почему-то уже пустого, согнувшись и схватившись рукой за поясницу, стоял невысокий седобородый дедок в фартуке, и глядел на меня снизу вверх.
— Это ты мне, отец?
— А то кому ж... Мешок, говорю, в телегу подсоби закинуть. Ты вон каков здоровый, а меня прострел взял, чтоб его, — дедок ткнул корявым пальцем под прилавок, указывая на искомый мешок, закряхтел, пытаясь выпрямиться, но не смог, и досадливо махнул рукой, снова хватаясь за край прилавка. — Придётся домой ворочаться раньше сроку. Хлеб зазря пропадёт.
— Отчего ж не подсобить? — я охотно согласился, легко взвалил на спину холщовый мешок. Тот оказался совсем не тяжёлым, и от него вкусно пахло хлебом. — Куда нести, отец, где телега твоя?
Дедок махнул рукой за спину. Я обошел маленькую клеть, и в самом деле, позади стояла небольшая телега.
— А коня-то у тебя нет, что ли, отец? Сам телегу попрёшь, что ли?
Дед, ковыляя и по-прежнему держась за поясницу, вывалился из-за угла лавки.
— Как не быть? — проворчал он. — Внучок малый за конем побёг, скоро вернётся. Ох...
Он дёрнулся, скривился от боли и ещё сильнее согнулся. Я посмотрел на него с сожалением.
— Слушай, отец, а может тебе того, спину-то поправить?
— А ты что, костоправ? — дед подозрительно зыркнул из-под бровей. — Ты ж вроде служивый?
— Ну, костоправ не костоправ, а маленько умею.
Второй вопрос я предпочел не заметить, но старика на это внимания не обратил.
— Молод ты больно... — проворчал он. — Этому делу не один год учиться надобно. Хребтину мне сломаешь, ноги отсохнут, кому я потом старый да увечный нужен буду? Ох, помилуй, Господи, не приведи!
Он трижды перекрестился.
— Как хочешь, отец, дело твоё. Молод, не молод, а только в жизни-то всякое бывает. Было время, пришлось руку набить.
Если ты собрался опять заниматься чудесным исцелением, настоятельно советую сначала нормально поесть и выспаться. Твои ресурсы не бесконечны.
— Ну, пойду я тогда, отец, дай тебе Господь здоровья...
— Да стой же, — досадливо пробурчал дедок. — Взаправду умеешь, что ли?
Я кивнул. Глядишь, уболтаю, подлатаю деду позвоночник, а там и пожрать перепадёт. Зря у него, что ли, мешок хлеба?
— Ты у меня, отец, ещё вперёд внучка побежишь, как молодой. А то ведь так ты и на телегу не влезешь.
Старик мрачно проворчал:
— А то заботы у тебя другой посредь дня нет... Жалостливый шибко. Неспроста, поди? Чего взамен попросишь? Денег не дам, то сразу говорю.
Я довольно улыбнулся.
— Да мне бы, отец, хлеба краюху, вот и в расчёте будем.
Дед кивнул, смешно тряхнув седой бородой
— Вот то другой разговор. А то задарма нынче никому верить нельзя.
Глава 9
Иван Васильевич Калачёв оказался удивительным человеком, и едва ли не самым здравомыслящим из всех, встреченных мною к тому моменту в Московском княжестве. Ему было глубоко безразлично, кто я и откуда. Какие-то сомнения, если таковые у него и имелись, он держал при себе. На мою наспех придуманную легенду, что, дескать, пришел я из Пскова пытать удачи и искать работы, а здесь в темном переулке получил по затылку, лишился памяти, и юродствовал да побирался на паперти, покуда кое-какое соображение не вернулось, он лишь однажды согласно кивнул головой — дескать, сойдет. Лишь много позже я узнал, что, назвавшись так, собственноручно причислил себя к не самому уважаемому сословию "гулящих" людей, то есть слуг-вольноотпущенников, беглых крестьян, или должников, чья кабала закончилась оплатой долга или смертью кредитора. Представители других сословий — стрельцы, или "служивые", горожане, или "посадские", и, тем более, крепостные крестьяне, свободы передвижения не имели. Служивые прикреплялись к месту службы, и менять его могли лишь по приказу начальства, посадские повинны были платить "тягло" - что-то вроде налога на содержание слободы, причем считалось тягло общей суммой, и добрые соседи ревностно следили, чтобы никто из слободы просто так не ускользнул, чтобы не платить впоследствии его долю. О крепостных же и говорить нечего. К гулящим везде относились двояко, отчасти завидуя их относительной свободе, отчасти опасаясь, ибо законопослушные среди них были все же меньшинством.