У открытого устья печи уже стоял Степан, и с сонным видом ворошил разгорающиеся дрова.
— Здравствуй, дядь Максим! — поприветствовал он меня, обернувшись.
За вчерашний вечер мы с мальчишкой неплохо сдружились.
— И тебе здравствовать, Степан... Иван Васильевич, а его-то зачем поднимать? Малой же совсем, ему для роста сон нужен.
— Дядя Максим, я не малой! — возмутился тонким голоском Степан.
Дед сухо ответил:
— А коли я завтра душу отдам, мальчишке к соседям нахлебником пойти? Делу учиться надобно. Чай, не дитё неразумное, не в люльке. Вёдра к печи поближе ставь, воде согреться надобно.
— Дедушка меня всему учит! Я уже знаю, как тесто творить, да как месить, да как сбраживать, да как опару ставить! Честное слово, дядя Максим! — похвастался мальчишка.
Дед цыкнул на него:
— Не греши, возгордившись.
Степан осёкся и добавил шёпотом, с печальным вздохом:
— Только я ещё месить хорошо не могу — руки малы.
И потряс для убедительности ладошками.
Глава 10
В хлебной избе понемногу становилось душновато. Ведра с холодной колодезной водой поставили к исходящему жаром боку печи. Иван Васильевич то и дело пробовал воду пальцем — прогрелась ли? Когда убедился, что вода уже достаточно теплая, собрался месить тесто.
— Ну, помолясь...
Он перекрестился, опустил голову и зашептал про себя молитву. Степан повторял за дедом. Я растерялся, и успел только перекреститься, когда старик, не слыша моего голоса, подозрительно зыркнул через плечо.
— Так это... У меня голос тихий просто. — объяснился я.
— Степан, ставь дежу.
Мальчишка ловко взгромоздил на стол широкую и невысокую ёмкость из деревянных дощечек, скреплённых по кругу металлическими обручами. Иван Васильевич отмерил ковшом муки, которую принес с собой из сеней, потом кивнул мне.
— Неси воду.
Я притащил к столу ведро с водой. Иван Васильевич плеснул себе на руки, вытер их чистым полотенцем, а Степан взял другой ковш, и стал по команде деда тонкой струйкой вливать ее в муку. Сначала старик мешал тесто специальной плоской лопаточкой, Когда оно стало густым и тяжёлым, Иван Васильевич взял глиняный кувшин, откупорил его, налил несколько больших ложек кисло пахнущей жидкости в ёмкость, и, шипя сквозь зубы от боли в узловатых пальцах, принялся месить тесто руками. Делал это он долго, тщательно, выверенными за многие лета движениями. Мы со Степаном наблюдали за действом. Я украдкой вытирал лицо рукавом, мечтая поскорее выйти из душно натопленной полутёмной избы на свежий воздух.
Закончив месить, Василич тяжело вздохнул.
— Степан, ступай в избу, кашу ставь. — распорядился он.
Мальчишка пулей метнулся в дверь, словно ждал этих слов. Да наверняка и ждал ведь, не первый день деду помогает. А я лишь позавидовал, потому что меня из избы выпускать Василич не планировал.
— Неси дежу к печи, да поближе, чтоб поднималось. Как через край полезет - часть на опару, остальное в ледник, а сами есть пойдем.
Он оценивающе посмотрел на меня.
— Взопрел? Хлебное дело такое, без поту никак. На-ка, испей.
Он зачерпнул из ведра тепловатой уже воды деревянной кружкой. Дерево было темным, отполированным за годы и неприятно пахло давней сыростью и затхлостью. Я отпил, стараясь не морщиться, чтобы не обижать старика. Да и в целом микроклимат в хлебной избе такой и был — влажный, душный, прелый, тяжёлый.
— Василич, а чего бы окно тут не прорезать? Душно же.
— А тесто как подниматься будет? Ему тепло нужно.
Я утёр лоб.
— Ну точно... Не подумал.
Степан вернулся с чугунком в руках, сунул его в печь. Следующий час прошел в наблюдении за поднимающимся тестом. Иван Васильевич с удовольствием посвящал меня в тонкости хлебного дела. Я узнал, как выбирать муку, как хранить и просеивать, зачем ставить подниматься дважды, что такое опара, и что кислая жидкость в кувшине была бродильным суслом — как я понял, аналогом дрожжей. Ну да, вряд ли здесь умеют выделять чистую грибковую культуру, вот и пользуются чем-то вроде бражки.
Когда густая белая масса поднялась над краем дежи тяжёлой белой шапкой, Иван Васильевич, кряхтя, поднялся с лавки. Он оторвал кусок размером с голову, и аккуратно положил его в корыто поменьше.
— На опару пойдёт. — пояснил он. — А остальное давай бери, да в ледник снесём.
Ледник оказался там, где я и предполагал — в землянке под двускатной крышей. Зимой на реке вырезали толстые куски льда, складывали у стен землянки, и, благодаря теплоизоляционным свойствам почвы, лёд практически не таял даже летом, сохраняя холод. Я спустился в ледник по невысокой лестнице, спустил за собой ёмкость с тестом, поставил ее на полу. Тяжёлая, зараза, и неудобная. Как ни возьмись - приходится удерживать на весу. Тесто, попав в холодное помещение, моментально посерело и стало медленно опадать, а я не торопился вылезать, наслаждаясь долгожданной прохладой и свежестью.