— До третьих петухов теперь. Потом на второй подъем, а там и в печь. Пойдем, Степан уж кашу достал, поди.
Я прикинул, как буду тащить дежу обратно вверх по неудобной узкой лестнице...
На завтрак была та же каша из крупного зерна, что и вчера вечером, разве что свежая и горячая, но все так же на воде, без соли и сахара, сухари и квас. Интересный рацион, конечно. Очень полезно для здоровья. Третьи петухи заорали, когда я дожевывал последний сухарь. Под чутким взором Василича я поплёлся к леднику, уныло мечтая о горячем кофе и бутерброде с колбасой.
Готовые горячие калачи аккуратно сложили в мешок, завернули в несколько слоёв в шерстяное одеяло и я бережно поднял тяжёлый, вкусно пахнущий узел, в повозку. Солнце вылезло над горизонтом полностью, и Рыжик уже с готовностью и нетерпением фыркал, ожидая, пока шустрый Степан приладит к его сбруе крепления повозки.
— Палку свою убери. — жестом указал мне старик на посох, который я ещё вчера вечером оставил в телеге.
Это мне не понравилось. К посоху я уже привык, и без него выходить из дома не хотел.
— А на рынок мы со Степаном вдвоем пойдём. Сам же говорил — искать тебя будут. Ежели и будут, то где, как не на рынке? Вот и сиди тут, не высовывайся. А там уж я всяко услышу, коли кто объявится. Ворота снаружи запрём, чтобы соседи не любопытствовали.
Иван Васильевич тяжело полез в телегу, и я вдруг увидел понял, чего ему стоило не скривиться от боли в суставах перед внуком. Темное морщинистое лицо его напряглось, челюсти сжались. Трудно приходило старику, очень трудно. В нескольких этих мгновениях передо мной предстала вся трагедия Василича. Потеряв дочь, страдая от постоянной боли в разбитых многолетним тяжёлым трудом суставах, он, тем не менее, каждый день заставлял себя находить силы, вставать, стискивать зубы и зарабатывать тем, что умел, потому что считал себя обязанным вырастить внука, а не отдавать его в нахлебники или кабалу. Оттого и вцепился в помощника, согласного работать за еду, да ещё и способного хоть немного поправить здоровье, не обращая внимания на его возможное тёмное прошлое. Оттого и суров да строг был без меры: понимал, что детство у Степана может закончиться в любой миг, и мальчишка должен быть не изнеженным и избалованным, а готовым ко всему. Лишь когда внук отворачивался, старик с теплом смотрел на него, да едва заметная улыбка появлялась в седых усах.
— Чего уставился? Зенки оставишь, — хмуро пробурчал Иван Васильевич.
Я подошёл к повозке. Степан уже приладил упряжь, открыл ворота, влез на спину Рыжика, и теперь нетерпеливо оглядывался на деда, ожидая команды. Конь крутил мордой от яркого утреннего света и переступал ногами, поднимая сухую пыль — чего стоим, мол, кого ждём?
— Василич... — негромко сказал я.
— А?
— Спасибо тебе. И если что ещё сделать нужно - говори.
И вдруг, поддавшись внезапному порыву, неожиданно для самого себя, добавил:
— Дай-ка руки мне.
Ты снова пытаешься создать себе проблемы?
Недовольство духа я пропустил мимо ушей, а старик нахмурился ещё сильнее:
— Чёй-та?
— Надо. Поверь.
— Ох, чудной ты, Максим...
Старик медленно, не спуская с меня глаз, протянул мне сухие жилистые руки. Я взял его пальцы с разбухшими суставами в ладони, чуть сжал, и закрыл глаза. Представил, как бежит от меня к нему целительный ручеек, как тонкие струйки проникают в измученные суставы, как затягиваются трещинки на иссушенных хрящах суставных поверхностей, как появляется в полостях синовиальная жидкость и распадаются молекулы медиаторов воспаления. Снова побежали сотни маленьких иголочек по подушечкам пальцев. Сквозь закрытые веки я воочию видел эти сияющие голубые потоки, сплетающиеся с его собственными, слабыми и тусклыми, поддерживающие, укрепляющие, и, когда убедился, что поврежденных потоков в суставах не осталось, открыл глаза.
— Ты ко мне по-доброму, Василич, и я к тебе с добром, — сказал я, разжимая руки. И вдруг почувствовал где-то в затылке странное, мимолётное, но приятное ощущение, будто с молчаливой благодарностью ткнулся мокрым носом старый уставший пёс.