Иван Васильевич и Стёпка вернулись позже, чем вчера. Им удалось продать весь товар, и старик даже выглядел не слишком мрачным до тех пор, пока не увидел распахнутую дверь хлебной избы. Лицо его тут же приобрело привычное выражение, и он проворчал:
— Улицу топить, значит? Дрова дармовые, что ли?
— Да пусть проветрится, Василич, там же сырость страшная, — защищался я, — А ну как грибок пойдет? Ты ж не кирпичи лепишь, дело серьёзное, сам говорил.
Старик только махнул рукой.
— Пыль да жуков сам по избе собирать будешь.
Позже, после ужина, когда я сидел на крыльце с кружкой кваса, Василич вышел ко мне с такой же кружкой и тяжело примостился рядом. Какое-то время молчал, прихлебывая квас, потом спокойно сказал:
— Искать тебя не станут, коли и правда дальше драки дело не зашло. Не до того служивым нынче. Боярин Шуйский намедни приехал, сказывают, у Пскова неспокойно. Поляки в поход выступили.
Я похолодел. Не может быть... Да нет, нет, рано ещё. Это не то. Стараясь не подавать виду, я спросил:
— А чего это вдруг?
Старик глянул на меня искоса:
— Крепко память-то отшибло, или прикидываешься? Который год с немцами война. То ливонцы, то шведы, теперь вот эти.
Вот оно. Ливонская война. Грозный вёл ее двадцать с лишним лет, кажется, и в итоге подписал какой-то не очень выгодный мир.
— А, точно... — пробормотал я, и на всякий случай перекрестился. — Василич, а Шуйский — он кто?
Василич хмыкнул.
— Ты ж сам псковский, сказывал.
Я преувеличенно развел руками, чуть не пролив квас себе на ноги:
— Так ведь память-то того, отшибло.
Старик саркастически кивнул. Забавная складывалась ситуация: Иван Васильевич явно видел, что я лгу, я понимал, что он это видит, и обоих это устраивало. Как бы то ни было, вопросов он не задавал.
— Шуйский — то для краткости. А так Скопин-Шуйский он, Василий Фёдорович. Пскову первый наместник. А допрежь воеводой был, против ливонцев проклятых ратовал.
— А первый наместник это...? — осторожно спросил я.
Василич фыркнул.
— Ты уж так-то не юродствуй, меру знай. Пошто выпытываешь? Ты, может, неровен час, сам засланец немецкий?
Я вздохнул. Сказка про белого бычка... Колдуном уже был, теперь вот шпионом стал.
— Василич, я только последние три дня помню, а до того ничего. Я ж тебе на кресте поклялся, забыл? Ложку знаю, как держать, да имя своё.
— Мало ли, что поклялся... — пробурчал старик. — На каждую клятву преступление найдется. Первый наместник всему граду голова, вот кто такой. Государев человек, стало быть. Его волей поставлен.
Я кивнул.
— А Василий Фёдорович — хороший человек, стало быть?
— А мне пошто судить? Детей с ним не крестил. Служивые — те уважают.
Возьмём на заметку. Мне Скопин-Шуйский тоже показался нормальным человеком. Хотя внешность бывает обманчива, конечно.
Помолчали ещё.
— Василич, а чего крышу да забор не починишь?
Старик спокойно допил квас, и поставил кружку на ступени.
— Дерево нынче в цене. Все на войну уходит.
— Так ты же не лентяй, вроде, работаешь. А хозяйство же Стёпке достанется.
Василич сунул мне под нос сжатый кулак.
— Во, видал? Я уж не помню, когда в прошлый раз не болели. И у отца моего так было, и у деда. Внуку того не желаю. Это я неграмотный, а у него голова светлая, в прошлом годе по Псалтирю читать выучился. Не нужно ему хозяйство это, в подъячие пойдет, как подрастёт маленько. Хоть в площадные, а все лучше, чем здоровье гробить.
О как. Неожиданно.
— А подъячий что делает?
В этот раз Василич не стал придираться к моему очевидно глупому вопросу.
— Грамоты за деньгу составляет.
— А чего ж ты его тогда посреди ночи поднимаешь, да хлебному делу учишь?
— А чтобы знал, чего труд стоит, да не пропал, если я душу раньше отдам. В подъячие годов с двенадцати можно. Покамест в воскресную школу ходит, писать учится.
Я тоже поставил свою кружку на ступени крыльца.