Свиту свою боярин оставил в Стрелецкой слободе. Ради аудиенции Василию Фёдоровичу пришлось сменить привычные простые рубаху, штаны и короткие мягкие сапоги-ичиги на приличествующее боярину и первому наместнику одеяние: красный парчовый кафтан на меху с серебряным шитьём, и длинными, до земли рукавами, высокую бобровую шапку, и сапоги, украшенные жемчугом, с твердой подошвой и подкованными каблуками. Поднимаясь по ступеням Грановитой палаты, молодой боярин тоскливо утёр рукавом капли пота с лица. Несмотря на высокий чин, подобных условностей он не понимал и не любил. Можно подумать, шапка делает его другим человеком. Да и бесполезному короткому кинжалу в расписных ножнах, болтавшемуся на поясе, Василий Фёдорович всегда предпочитал простую честную саблю.
Окованные каблуки громко щёлкали по гранитным ступеням, когда боярин поднимался к тяжёлым дверям. Двое стражников, стоящие с двух сторон от входа с угрожающего вида алебардами в руках, при его приближении склонились почтительно, а затем с неторопливо открыли створки, каждый свою, и впустили Василия Фёдоровича внутрь. Боярин, не задерживаясь, двинулся сквозь сени, и вошёл в главный зал.
Людей в просторном помещении оказалось намного больше, чем надеялся боярин. Он-то рассчитывал изложить просьбу царю не с глазу на глаз, конечно, но в присутствии разве что двух-трёх ответственных чиновников. Здесь же собралась, казалось, вся верхушка знатнейших боярских родов Москвы. Теперь приём затянется, придётся много говорить и отвечать на бессмысленные вопросы людей, не сведущих в военном деле, но имеющих весомое слово при дворе.
Резной трон государя стоял ровно посреди палаты, у центрального столба, который украшала резьба в виде геральдических животных и птиц. Василий Фёдорович неприятно поразился тому, как изменился великий князь Иоанн Васильевич. Царь выглядел измождённым, худым, под тяжёлой шубой в золоте и самоцветах словно вовсе не было никакого тела. На осунувшемся остром лице темным огнём сверкали глаза. В руках государь держал скипетр и державу. С двух сторон от трона недвижными каменными изваяниями стояли высокие и широкоплечие телохранители-рынды. Справа от царя стоял Годунов, и он напротив, раздался, раздобрел, борода лоснилась блеском. Годунов поймал пытливый взгляд Василия Фёдоровича, и едва заметно усмехнулся краем рта.
Присутствовали и другие. Василий Фёдорович увидел Дмитрия Хворостинина, знакомого по Ливонскому походу. Воевода чуть кивнул боярину в знак приветствия. Фёдор Михайлович Трубецкой, Иван Михайлович Воротынский, Андрей Петрович Хованский — все были здесь, стоя у государева трона в первом ряду, и Василий Фёдорович на мгновение озадачился. Разве не должны быть они со своими полками, оборонять рубежи..? Не его же ради выдернули их в Москву? А вот царевичей, ни старшего, ни младшего, боярин в палате не увидел, хотя как раз сыновьям следовало бы стоять первыми у отцовского престола. Вдоль стен, расписанных фресками с библейскими сюжатами, стояли, опустив глаза в пол, дьяки и думные люди Разрядного приказа.
Тишину нарушил зычный голос придворного:
— Боярин Василий Фёдорович Скопин-Шуйский, первый наместник псковский, царю и великому князю Московскому, государю Иоанну Васильевичу челом бьёт!
Царь пошевелился на троне, и вперил в боярина цепкий пытливый взгляд. Василий Фёдорович понял, что ещё мгновение, и его промедление будет сочтено за невежество, а там уже не то, что просьба — голову бы сохранить. Он быстро прошёл вперёд, опустился на колени на специально обозначенном на полу пятачке, склонился, и коснулся лбом пола. Выпрямившись, увидел, что царь передал скипетр рынде, и молча протягивает ему правую руку. Боярин поднялся, подошёл и приложился губами к царской руке, сухой и худощавой, похожей на когтистую птичью лапу. После этого отступил, и вновь опустился на колени.