— Мы со Степаном сейчас коня в стойло отвезем, а после к старосте. Тебя не возьму, у тебя язык без костей, как сболтнёшь чего — не отбрехаться будет. А Степану пора учиться разговоры держать. Калачи в клеть снеси, чтобы пыли не нанесло, да сиди тихо. Как обернемся, торговать станем
Мальчишка важно надулся, взял Рыжика за поводья, и они с дедом ушли прочь.
"Сиди тихо... Ага, щас. Как же. Пока вы там ходить будете, все покупатели уже у других возмут, и пойдут калачи на сухари", — подумал я про себя. Пускать такие калачи на сухари я не собирался, тем более, сам к ним руку приложил. "Уж мог бы и сам догадаться, не первый день торгуешь... Старосту, небось, и после найти можно".
Я взял в темной и тесной бревенчатой клети белую тряпицу, накрыл прилавок, развернул тяжелый узел и принялся выкладывать калачи. Они до сих пор сохраняли тепло печи, и будто исходили мягким золотистым светом. Закончив, я вытащил из клети полено, поставил на пока, и уселся за прилавок с важным видом, полный готовности торговать. Потом вспомнил, что на Василиче в день первой встречи был надет ещё и фартук, пошарил в клети, нашел и натянул его на себя. Завязки на спине сошлись кое-как: все ж Василич телом был сильно поменьше моего.
Рынок понемногу оживал. Над городом еще только вставало позднее солнце — сказывалось приближение осени — а тут уже гудели голоса, скрипели колеса, ржали кони, раздавался шум разгружаемых коробов с товаром. Между рядов и прилавков сновали шустрые молодые девки, неторопливо вышагивали солидные пожилые дамы. Одна из них, невысокая, плотная, в глухой серой накидке, скреплённой брошью под подбородком, и полностью покрывающей голову и плечи, остановилась у моего прилавка, и внимательно разглядывала аккуратно разложенные калачи.
— Ох, каковы... Твои, что ль, молодец?
Она подняла взгляд на меня.
Я широко улыбнулся.
— Не, то дядьки моего. А я так, за прилавком стою.
Женщина осторожно потрогали калач кончиком пальца.
— Мягонький... А что, молодец, хороши ли у дядьки калачи-то?
— Ох, матушка...— я наклонился вперед и опёрся локтями о прилавок, приблизившись к женщине, и ещё раз широко улыбнулся. — Вот те крест — во всей Москве лучше не сыщешь.
Я мечтательно покачал головой, показывая, в каком восторге пребываю сам от "дядькиной" выпечки.
— Кто тот калач съест, матушка, у того глазки блестят, щёчки румянятся, а походка — будто лебедь белая плывет... Вот какие калачи дядька печёт. Да вот беда, матушка: тебе-то оно без надобности.
— Это чего это вдруг? — женщина нахмурилась и отодвинулась.
Я притворно развёл руками.
— Так ведь, матушка, такую статную боярыню красить — только портить!
Она поняла, что я имею в виду, смутилась, захихикала, как молодая девчонка, и махнула на меня рукой.
— Ой, шельмец...! Ну давай, давай, что ли, три штуки-то!
В общем, когда спустя час с небольшим Василич и Стёпка вернулись от рыночного старосты, прилавок оказался пуст, а соседи по торговому ряду недовольно косились.
Глава 15
— Понимаешь, Василич, — я наставительно поднял палец. — К товару надо доброе слово приложить. Тебе что стоит? Ничего. А покупателю приятно. Запомнит, да в следующий раз снова к тебе пойдет. А ежели ещё и товар хорош...
Мы возвращались с рынка непривычно рано, ещё до полудня. А как иначе? Калачи распроданы, делать там больше нечего. Василич, к слову, верить в такую удачу не хотел, и был уверен, что меня ограбили, почти уже собрался было кликать стражу, но я показал ему пригоршню монет, стянутых в тугой тряпичный узелок. Даже после этого старик не успокоился, покуда не развязал узелок и не пересчитал выручку.
— Гляди-ка, сходится... — он озадаченно почесал затылок, и посмотрел на внука. — Стало быть, Степан, ступай обратно за конем, домой поедем.
От растерянности Василич даже сунул одну монетку мне — заслужил, мол. Я внимательно рассмотрел потертый металлический кусочек неровной формы — как-никак, мои первые заработанные здесь деньги! Но карманов у меня не было, нести монетку в кулаке всю дорогу не хотелось, а потому на выходе с рынка я поменял ее на сахарного петушка, которого торжественно вручил Степану.
С леденцом в рту мальчишка и восседал на Рыжике, пока мы без особой спешки ехали домой. Точнее, ехали-то Стенка и Василич, а я шел рядом с повозкой, благо, рост и длина шага позволяли поспевать за Рыжиком, не напрягаясь.
Приближение осени сказывалось не только в том, что светало позже, а темнело раньше, чем даже седмицу с небольшим назад, когда я только очутился в теле юродивого Василия. Впервые за все это время небо затягивало темными тучами, а воздух стал прохладным и тяжелым. Старик покрутил головой, принюхался, и негромко сказал: