— Слушай, Степан...
Мальчишка остановился и поднял глаза.
— Что, дядь Максим?
— Во-первых, спасибо тебе за твои записи. Очень мне помогли. А скоро мы с дедом Василичем заработаем денег, и будет тебе бумага белая, и чернила настоящие, хочешь?
— Да как не хотеть, дядь Максим?
— А во-вторых, хочу еще у тебя помощи просить. Надо бы мне, знаешь, календарь какой-нибудь... Знаешь, что это такое? И чтобы там все праздники были и посты прописаны. Можно найти такое?
— Это тебе, дядь Максим, месяцеслов нужен. Только у меня такого нет, и дедушки тоже. У отца Михаила есть, он на уроках показывает, и писать оттуда велит.
— А можно как-то его попросить? Посмотреть хочу.
— А тебе для чего, дядь Максим?
— Ну как же? Посты хочу знать.
Повторять ошибку, которую совершил в первый день за ужином у купца, я совсем не хотел.
— Аа... Ну гляди, сейчас пост Успенский, до самого Новолетия. А то уже через четыре дня будет. Вот, а потом по осени Рождественский... Дядь Максим, а как так вышло, что ты молитв да постов не знаешь? Дедушка говорит, тебе память отшибло, да ведь это другое совсем, как ложку в рот нести, а не мимо...
Я замер, будто меня поймали за каким-то неприличным занятием. Пу-пу-пуу...
— Прозорлив ты, Степан, не по годам, — я присел на корточки рядом с мальчиком. — Про память это для других сказки. Хочешь, правду тебе скажу? Только ты никому, это тайна. Обращаешь?
Мальчишка загорелся и быстро кивнул.
— Обещаю!
— В общем, Степан, дело такое... Память мне никто не отшибал. Просто я прибыл очень издалека, понимаешь? Из такого места... Да ты даже не знаешь ещё. Я и объяснить толком не смогу, но это очень далеко, честно. И там порядки другие совсем, не такие, как здесь...
Стёпка слушал, открыв рот и не моргая.
— ...вера там православная есть, но немного другая. Не такая строгая. И язык чуть-чуть другой. Поэтому не знаю я ни молитв, ни постов, ничего. А юродивым выглядеть не хочу, понимаешь?
— А ты сам-то православный, дядь Максим? Не басурманин, не фрязин? — Степан глядел на меня строго, требовательно, и мне даже стало немного не по себе. Будто дотошный учитель спрашивает с меня урок, которого я не учил. Я встряхнул головой.
— Ну... Вообще, получается, да.
— А крест поцелуй?
Я пожал плечами, вытащил из-под рубахи крест, и приложил к губам. Степан довольно кивнул.
— Ну, коли так, дядь Максим, беды нету. Я тебе по памяти напишу. А откуда ты, я догадался, только не скажу! — Степан помялся, но не выдержал, и страшным шепотом добавил: — Из Византии!
Я с облегчением кивнул. Пусть будет Византия. Не самый плохой вариант. А для себя из слов мальчика отметил ещё кое-что интересное: Новолетие. О том, что до реформ Петра Первого Новый год отмечали первого сентября,я помнил, а тут и подтверждение нашлось. Это получается.... Я прикинул в уме, и вышло, что сегодня двадцать восьмое августа. Уже прогресс. Теперь бы с годом определиться...
Василич вернулся довольно скоро. Он был мрачен, ворчал, и выяснилось, что плотник не берётся изготовить новую дежу раньше пятницы. А там уже и праздник.
На следующий день мы изготовили вместо трёх десятков калачей — пять, в два захода, и разошлись они так же быстро. То же произошло и на следующий день, и на следующий. В итоге ранним утром пятницы на рынке нас уже ждала очередь из десятка покупателей, и двое человек, стоящие отдельно со скучающим видом.
Василич остановил Рыжика, перекрестился и пробормотал:
— Господи, помилуй... Целовальники по мою душу явились... Теперь станут выспрашивать да выведывать... Не иначе, наушничал кто... Ох, заварил ты кашу, Максим!
Целовальники, не вмешиваясь, смотрели, как мы разгружаем повозку и выкладываем товар на прилавок, и лишь когда последний калач лёг на своё место на белой тряпице, тот из них, кто выглядел постарше, подошёл к нам.
— Здрав будь, Иван Васильевич.
— И тебе не хворать, Андрей Степанович, — пробурчал старик, не поднимая головы и продолжая поправлять выложенные калачи.
— А что же, Иван Васильевич, — продолжал спокойным голосом целовальник, — сказывают, нынче у тебя калачи на удивление хороши стали?
— То покупателю лучше знать. Вон стоят, их и спрашивай.
Целовальник ничего не ответил на дерзость, лишь осторожно потрогал пальцем корку ближайшего к нему калача.
— Ишь, мягок каков... И не сырой, и не подгорел.. А что, Иван Васильевич, может, ты их маслом мажешь?
Василич резко выпрямился.