— Так ведь я сирота, дядь Максим.
— И что с того?
— Водиться со мной не хотят, дядь Максим, — глухо сказал мальчишка, опустив голову. — Смеются да дразнят. Говорят, как дедушка преставится, быть мне кабальным, с золотарями ездить, отхожие места чистить.
Я почувствовал, как моё сердце сжалось.
— А ты?
— А я, дядь Максим, все решил уже, — ещё тише ответил Стёпка, по-прежнему не поднимая головы. — В монастырь пойду. Коли уж суждено всю жизнь в служении, так я лучше Христу служить стану, чем этим.
Вот вам и ребёнок, вот вам и малец... Поддавшись непонятному порыву, я подошёл к нему, и потрепал по волосам.
— Ты, Степан, вот что... Ежели чего, говори, что у тебя нынче дядька есть, понял? Ни в кабалу, ни в монастырь не пойдёшь.
Степан только молча кивнул, хлюпнул носом, вцепился в мою руку, и не выпускал всю оставшуюся дорогу.
А дорога привела нас на перекрёсток двух главных улиц слободы. Здесь уже горел костер — не до крыш, конечно, но серьезный, немногим меньше человеческого роста. Его заботливо разместили в заранее подготовленной ямке, и обложили земляным валом. Горящие поленья потрескивали, в воздух то и дело взмывали небольшие снопы искр, которые разлетелись оранжевыми светлячками, и с шипением медленно опадали на сырую землю.
Вокруг костра хороводом посолонь медленно двигались девушки, и пели песню. Я прислушался. Песня была о милом дружочке, с которым очень хочется пойти погулять то на берег реки, то на лужок, да то строгий батюшка не дозволяет, то дружочек, не утерпев, находит более сговорчивую подругу. Хорошо пели девушки, красиво, мелодично, десяток звонких голосов сплетались воедино, возносясь журчащим ручьём над людьми, домами и улицами. Да и сами девушки были хороши! Лиц, конечно, сквозь темноту в отблесках костра разглядеть почти не выходило, но длинные толстые косы, сарафаны... Я невольно залюбовался. Все это вместе создавало какую-то нереальную, гипнотическую, почти сказочную атмосферу. Думать ни о чём не хотелось, а хотелось только стоять, слушать и смотреть с дурацкой счастливой улыбкой от уха до уха.
Вторым кругом, шире, стояли молодые парни, в чьи ряды втиснулись и мы со Степаном. Его я пустил вперёд, чтобы не приходилось выглядывать из-за чужих спин. На нас, конечно, покосились, но вслух ничего не сказали, и расступились, давая место, не пришлось даже толкаться плечами.
Девушки закончили песню, и затянули вторую. За второй последовала третья. Я обратил внимание, что некоторые девушки, проходя мимо, бросают через плечо задорные взгляды на каких-то из ребят, а те довольно улыбаются в ответ. Видимо, не только смотрины здесь шли, были и уже сложившиеся парочки.
"Эх, молодежь", с усмешкой подумал я... и с оторопью понял, что очередная красавица строит глазки не кому-то, а прямо мне. Хоровод двинулся дальше, красавица скрылась, но в следующий оборот через пару минут все повторилось. Сомневаться не приходилось — дерзкий взгляд огромных глазищ предназначался именно мне. Я растерянно поскрёб бороду. К такому меня жизнь не готовила.
Стёпка дёргал меня за рукав, принуждая пригнуться. Я стряхнул наваждение, наклонился, и услышал его восторжённый шепот:
— Дядя Максим, ты видел, видел? Это Марья, головы дочка! Красивая... Только ты с ней гулять не ходи, её нынче Фёдор Григорьев сватать станет, а он богатый, и на кулаках первый!
Я успокаивающе похлопал мальчишку по острому плечу.
— Спасибо за науку, Степан, буду знать.
Но внутри стало неспокойно. Не хватало ещё ревнивого местного мажора мне для полного счастья. Попробуй потом докажи, что эта Марья мне сама глазки строила. Может, домой вернуться, пока не поздно..?
Но было уже поздно. Хоровод закончился, девушки тихо разошлись в стороны, а Марья неторопливой плывущей походкой приблизилась ко мне. Тяжелую косу она перебросила на грудь, и теперь теребила ленты, словно смущаясь, хотя дерзкий взгляд ее больших блестящих глаз говорил об ином.
— Что, молодец, понравились тебе наши песни? — произнесла она скромным невинным голоском.
Приходилось признать, что Марья была просто возмутительно хороша собой, и это безо всякой косметики, уколов и прочей гадости. Высокая, стройная, тонкие брови, длиннющие ресницы, красивые пухлые губы — все своё, натуральное. При этом она наверняка понимала, какое впечатление производит на окружающих мужчин, и без зазрения совести этим пользовалась.
Я кивнул.
— Понравились, Марья Андреевна. Век бы стоял и слушал.
Красавица удивлено изогнула бровь. Показное смущение сошло с ее милого личика.