Я быстро вытащил из-за пазухи хрустящий свиток, и молча протянул ему. Андрей Яковлевич вопросительно посмотрел на меня, ожидая пояснений.
— Порука моя, Андрей Яковлевич, — сказал я.
— Ага... Добыл, стало быть... А я уж думал, и не ждать тебя.
Голова спокойно взял у меня из рук свиток, развернул и принялся читать прямо посреди улицы. Дошёл до подписи и с удивлением поднял брови.
— Весомо... Добро, Максим. Нынче как раз сход будет. Как смеркаться станет, приходи в избу земскую. Вопросов много, но и твоему время найдём.
Письмо Ермолина он аккуратно свернул обратно в трубочку.
— У меня покамест останется, — пояснил он. — Не опоздай, ждать будем. Не явишься — о вопросе своём можешь забыть. Я пустословов не терплю.
Когда свет, пробивающийся сквозь серую пелену неба в щель под дверью сеней, стал тяжёло-красным, я вышел на улицу и глянул на небо. Определять время, пусть даже примерно, без часов и смартфона, я уже понемногу привыкал: начинало смеркаться, и я прикинул, что сейчас около шести вечера. Тёплый, даже душноватый, сентябрьский вечер, наполненный вкусными запахами готовящейся еды и печного дыма, комариным звоном и редкими далёкими голосами. В такой вечер не о делах думать, а только неспешно гулять до первых звёзд, наслаждаясь тишиной, покуда наползающая ночная прохлада не заставит плотнее запахнуть телогрейку и возвращаться домой с лёгкой печалью.
Мне такие житейские радости не полагались, хотя осенние вечера я любил. Пора было отправляться на сход в земскую избу. Я подумал, что сейчас с удовольствием прогулялся бы по улицам Москвы, почему-то снова вспомнил Алёнку, и вздохнул.
Василич со мной идти не захотел. Больше того, он категорически отказался пропускать ещё один рабочий день, и уже собирался отправляться на боковую.
— Не трясись, не укусят, — проворчал он. — Да смотри, к первым петухам чтобы вернулся, работа сама себя не сделает.
Бросать неожиданно пошедшее в гору калачное дело мне на первых порах и правда было несподручно, хотя поначалу я был уверен, что это так, не всерьёз, до начала работы лекарем. Однако Василич быстро вернул меня на землю, объяснив, как устроена тутошняя медицина. Тяжело больных пациентов по возможности возили в монастырские лечебницы, а если возможности не было — с молитвой оставляли дома на волю Божью. Никакого государственного жалованья слободскому лекарю не полагалось, да и должности такой, собственно, тоже формально не существовало. Так, человек, который чуть больше остальных знает и умеет, и при необходимости может чем-нибудь помочь. Жил и кормился такой лекарь от пациентов, а те платили, кто чем мог: кто деньгами, а кто и буквально едой. За некачественную работу, впрочем, могли угостить и тумаками, и я в очередной раз порадовался, что теперь, в случае чего, могу уверенно постоять за себя. Чтобы не бедствовать, такой лекарь обычно совмещал медицину с другим, более прибыльным и стабильным ремеслом. Работать "на одну ставку" могли себе позволить только самые именитые доктора, чаще всего иностранцы, к которым обращались богатые купцы и бояре. Поэтому мы с Василичем договорились, что я буду продолжать работать на него, а лекарское дело, если сход одобрит, станет для меня пока что побочным занятием.
— Да ты не переживай, Василич, — сказал я тогда старику бодро, — это ненадолго. Как стану известным лекарем, так тебе спину трудить боле не придётся. И Стёпку выучим, не пропадёт малец.
Но Василич моего энтузиазма не разделял.
— Дай-то Бог дожить, да своими глазами увидеть.
Калашная слобода была небольшой, не чета Стрелецкой — четыре десятка дворов, да две сотни людей. Каждый десяток дворов на сходе представлял и имел право говорить от их имени один человек, как правило, самый крепкий хозяин из всех.
Я потянул резную ручку, яжелая дверь земской избы глухо охнула, открываясь, и на меня уставились шесть пар глаз. Я не мгновение опешил, но быстро взял себя в руки, поклонился и поискал взглядом Андрея Яковлевича. Тот, как и в первый раз, сидел за столом, остальные расположились на лавках у стен. Представители от дворов были благообразными мужчинами в летах, с окладистыми бородами и седеющими головами. На стол голова предусмотрительно поставил и зажёг несколько свечей, и их пламя затрепетало в потоке ворвавшегося с улицы воздуха, отбрасывая неровные блики. На дальней бревенчатой стене, за спиной Андрея Яковлевича, маячила его огромная тень, похожая на ещё одного молчаливого наблюдателя. Голова медленно катал ладонью взад-вперёд по столу свёрнутое трубкой письмо Ермолина.