Он кивнул.
— Здрав будь, Максим. Да не стой столбом, входи, видишь — тебя ждём.
Я ещё раз поклонился (не повредит для хорошего впечатления) и вошёл в избу.
— Ну, Максим, поведай: кто таков, откуда, с каким вопросом? — вполне спокойно предложил голова, и показал рукой подле себя: вставай, мол, сюда. Я занял указанное место, откашлялся, перекрестился под одобрительные взгляды, обвёл взглядом собравшихся и начал говорить.
— Здравы будьте, добрые люди. Стало быть, звать меня Максим, сын Юрьев, — фамилию я называть не стал, спасибо Ермолину за науку. — Прихожусь племянником Ивану Васильевичу Калачёву. Прибыл из Пскова, хочу в слободе жить и трудиться. Прошу вашего согласия и дозволения заниматься лекарским делом на благо людей слободских.
В избе раздалось удивлённое хмыканье. Один из присутствующих сказал:
— Никогда от Калачёва о племяннике не слыхал. Сколько же годов тебе, Максим?
Хороший вопрос. Я мысленно укорил себя, что не потрудился заранее найти правдоподобный ответ. Кто ж его знает, на сколько я по местным меркам выгляжу... Взрослеют здесь рано, стареют тоже, живут в целом недолго. Тот же старик Василич едва ли успел разменять седьмой десяток. Я наугад, осторожно, произнёс:
— Двадцать пять нынче минуло.
— А не молод ли ты, Максим, для лекарского дела-то? Когда выучиться успел? — продолжал допрос тот же мужчина, и остальные, кроме одного, согласно закивали. Отбившийся от коллектива сидел молча, и внимательно меня разглядывал. От этого взгляда стало неуютно.
— Да ты скажи, отец, как кличут тебя, а то ведь невежей выйду, — как можно более дружелюбно и уважительно сказал я.
Мужчина усмехнулся.
— Семёном Григорьевичем кличут... Да ты не строй из себя девицу благородную, тут все люди серьёзные.
Я кивнул.
— Намерения такого не держу, Семён Григорьевич, а к старшим всегда уважение имею. Учился сызмальства во Пскове у стрелецкого лекаря. Батюшка с матушкой в набеге польском сгинули, а я туда прибился. Умею кости править, раны шить... — я подумал и добавил: — А по случаю и зубы заговаривать. Много чего умею. Тому дядька свидетелем, да у Андрея Яковлевича вот письмо с порукой от купца Ермолина Ивана Ефимовича.
Семён Григорьевич удивлённо вскинулся.
— От Ермолина? Да не может быть такого, знаю его. Андрей, — он обратился к голове, — не брешет ли?
Голова усмехнулся, и протянул ему свиток.
— На вот, сам погляди.
Семён Григорьевич принял письмо, развернул и принялся читать, шевеля губами и водя пальцем по строчкам. Дойдя до конца, он озадаченно почесал затылок, и сунул письмо соседу.
— И правда... Да еще ведь серьёзно как пишет...
Письмо прошло по кругу, каждый раз вызывая озадаченное кряхтение и уважительное кивание. Наконец свиток вернулся к Андрею Яковлевичу. Тот аккуратно свернул его и положил на стол перед собой.
— Ну, что скажем Максиму? Дело важное, впопыхах не решайте, обдумайте.
С лавки тяжело поднялся сосед Семёна Григорьевича.
— Вот что мыслю... На колдуна поганого парень не похож, а добрый лекарь всегда ко двору. А костями да прострелами мы все мучаемся, чего уж греха таить. Ты уж не обессудь, Никита, — обратился он к тому самому, который с самого начала не проронил ни слова, — а только травы твои да припарки не сильно помогают.
Никита кривовато усмехнулся, и развёл руками. Был он невысок, суховат, обладал светлой бородой, и намечающейся лысиной.
— Я ж разве против? Больно надо мне вас, стариков хворых да немощных, пользовать. Одни проблемы с вами, то болит, это болит... Никакой жизни с вами!
Изба наполнилась дружным громким хохотом.
Андрей Яковлевич жестом велел мне наклониться и негромко произнёс на ухо:
— Никита Романович у нас нынче лекарем стоит. Зелейник добрый, а кости править не обучен.
Когда смех затих, зелейник поднял руку, прося слова.
— Теперь всерьёз скажу. Костоправ молодым и должен быть, чтобы сила была в руках. А он вон какой здоровенный, лучше и не придумаешь. Думаю, надо ему на деле своё умение показать, для пущей уверенности. А других препятствий не вижу.
Голова кивнул и обвёл взглядом избу.
— Остальные что скажут?
После некоторой паузы раздались нестройные голоса:
— Никита дело говорит!
— Верно, верно, пусть покажет!
Никита Романович кивнул своему соседу по лавке.