От радости я на мгновение утратил контроль, и моя сила хлынула в тело Алексея Матвеевича мощным бурным потоком. Тусклый блеклый узел, стягивающий позвонки, смело напором, словно засор в водопроводной трубе, и здоровые мерцающие нити его собственной силы тут же заняли это место. Я спохватился, мысленным приказом остановил движение, и внимательно всмотрелся в энергетические структуры тела моего пациента. Узел нитей, которыми дух тела Алексея Матвеевича долго и тщетно пытался исправить ситуацию, исчез, позвонки стали видны, и теперь можно было попытаться понять причину проблемы. Между четвертым и пятым поясничными позвонками виднелось что-то, чему тут явно было не место — серый пульсирующий комок, который поддавливал нервный корешок. От корешка брал начало и уходил дальше вниз крепкий, в палец толщиной, седалищный нерв. Я бросил быстрый взгляд на аналогичный нерв справа: он выглядел живее и ярче.
Окружающее тёмное пространство земской избы и сгрудившиеся вокруг люди перестали существовать для моего восприятия. Я ничего не видел и не слышал, сам стал будто бесплотным духом, находящимся в какой-то другой реальности. Потоки моей силы больше не извивались неуправляемо, они стали словно продолжениями моих пальцев, гибкие, сильные и точные. Я потянулся ими к серому комку межпозвоночного диска, легко проникая между связками и костями, цепко оплёл его и потянул на место. Диск шел тяжело, нехотя, он уже давно находился в таком положении, и оставалось совсем немного времени до того, как он лопнул бы и превратился в полноценную грыжу. Но сейчас ещё оставалась возможность поставить его, как положено, и я не собирался эту возможность упускать. Я тянул его голубоватыми пальцами-щупальцами одной руки, другой бережно удерживая на месте позвонки, пока упрямый диск не встал на место с глухим, слышимым только моими ушами щелчком.
Алексей Матвеевич охнул от неожиданности, мигом слетел с лавки, отбросив меня в сторону так, что я чуть не свалился с ног. Лавка с грохотом опрокинулась, а Алексей Матвеевич с озадаченным видом стоял ровно на обеих ногах и ощупывал поясницу.
— А не болит ведь... И нога снова как родная... — прошептал он про себя, недоверчиво потряс в воздухе левой ногой, и вдруг возопил в полный голос, так, что задрожали слюдяные окна: — Не болит, братцы! Совсем не болит!
Он бросился ко мне и сграбастал в крепкие медвежьи объятия.
— Цены нет твоим рукам, Максим! Андрей, нечего раздумывать, за таким костоправом вся Москва к нам будет очередью стоять!
Я вдруг почувствовал слабость, уселся на ближайшую лавку и посмотрел на свои руки. Руки дрожали, и были обычными, человеческими.
Андрей Яковлевич спросил громко, пересиливая восторжённые вопли товарища:
— Ну, что, братцы, достаточно доказательств? Дозволяем ли над нами лекарствовать?
В ответ все хором ответили, а Алексей Матвеевич громче остальных:
— Дозволяем!
— Так и быть тому...
Андрей Яковлевич уселся за стол, подтащил к себе тяжелую книгу в чёрном переплёте, взял перо и собрался сделать запись. Я поднял руку, прося слова. Андрей Яковлевич поймал мой взгляд и кивнул:
— Говори, Максим.
Я повернулся к зелейнику.
— Никита Романович, возьмёшь к себе по травам да зельям учеником?
Тот на мгновение опешил, но быстро собрался, и ответил с важным и довольным видом:
— Отчего ж не взять, коли парень толковый?
Вот и славно: и мне польза, и соперником не будет считать...
Андрей Яковлевич одобрительно усмехнулся, раскрыл книгу, обмакнул перо в чернила, и вывел на странице:
"...в день третий сентямбря лета семь тысяч восемьдесят девятаго общим сходом Калашной слободы дано Максиму, сыну Юрьеву, право заниматься лекарским делом над слободскими людьми, о чём записано головой в писцовой книге, да направлено известие в Разрядный приказ..."
Глава 20
Домой добирался впотьмах. Утянуть свечу из земской избы не догадался, а если бы и догадался, что толку? Стылый сентябрьский ветер выл и метался, как истосковавшийся на цепи пёс, и свечу задул бы, даже не заметив. Тут нужен был факел, крепкий, просмоленный, да где ж такой взять?. Благо, на узких улицах Калашной слободы я уже более-менее ориентировался.
Страшная слабость, накатившая на меня после показательного выступления, никак не проходила. Сердце с каждым неровным ударом проваливалось куда-то в живот, в ушах звенело, перед глазами плавали зернистые цветные круги.