"Ритм сорвал, что ли..." — с каким-то равнодушием подумал я. "Явно давление упало... И куда только этот смотрит...".
Как оказался дома, не помню. В полуобмороке ввалился в сени, слабо порадовался про себя, что Василич и Стёпка уже спят. Не хотел показываться в таком состоянии: хорош лекарь, за самого впору молиться...
Лавку в сенях, которая служила мне и кроватью, и тумбочкой, и одёжным шкафом, я уже несколько дней назад переставил ко внутренней, тёплой, стене избы. Василич с наступлением осенних холодов наконец сподобился предложить мне перебраться внутрь, но я пока отказывался: с натопленной печью духота в избе стояла страшная, а в сенях ничего, свежо.
На лавке старик предусмотрительно оставил для меня миску каши и сухарей. Я схватил ложку, принялся жадно набивать рот остывшим распаренным овсом, глотал, почти не жуя и не чувствуя вовсе никакого вкуса. Потом в дело пошли сухари. После еды захотелось пить, пришлось выйти на двор к колодцу. Состояние немного улучшилось: по-крайней мере, в глазах перестали летать цветные круги и пятна, а сердце заработало ровно, хотя каждый удар все ещё отдавался гулом в ушах.
Внезапно с непреодолимой силой потянуло в сон. Я повалился на лавку, натянул на плечи тулуп, и закрыл глаза. Надо будет потолковать с зелейником Никитой насчёт трав, наверняка у него есть что-нибудь укрепляющее... Попринимать для бодрости... Элеутерококк там какой-нибудь, или женьшень... Хотя нет, женьшень это же откуда-то из Китая... А у нас ещё даже Сибирь не освоена...
Наутро, после того, как готовые калачи вынули из печи и сложили в повозку, я отказался ехать с Василичем и Стёпкой на рынок, сославшись на плохое самочувствие. Тесто, впрочем, с осторожностью, прислушиваясь к ощущениям, но зарядил жизненной силой, так что калачи вышли не хуже, чем прежде — красивые и ровные. Старик проворчал что-то насчёт хлипкой молодёжи, которая боится честного труда, но настаивать не стал — подозреваю, что выглядел я до сих пор паршиво. Василич лишь коротко спросил, как прошёл сход, я так же коротко ответил, что всё в порядке, и мне дозволено отныне заниматься лекарством в открытую. Василич кивнул, и больше мы об этом не говорили.
Когда ворота за повозкой закрылись, я поплёлся прибирать в хлебной избе, и, пока руки машинально выполняли ставшую уже привычной работу, я обдумывал случившееся. Кажется, вчера, сдуру поддавшись куражу, я действительно подошёл опасно близко к границе своих возможностей. Я вспомнил момент, когда сила хлынула из меня неконтролируемым потоком. Сколько же я там её оставил? Видимо, дух не шутил, когда говорил, что у моих запасов живы есть предел.
Я резко остановился и выпрямился, едва не выронив на землю ковш, который отмывал от успевшего присохнуть теста. Жива..? Это что ещё такое...?
Незнакомое слово, однако, отзывалось в голове привычно и приятно, оно облекало моё представление о жизненной силе, как удобная старая кофта, будто я использовал его всю жизнь. Я хмыкнул про себя, и продолжил мыть посуду. Шуточки старой памяти, судя по всему, этим словом пользовался Василий...
Что ж, а ситуация-то — тревожный звоночек. Я рассчитывал, что с помощью своей силы смогу творить настоящие медицинские чудеса, но, если каждый раз меня будет так накрывать, долго я не протяну. Но почему, что случилось? Что изменилось? Ведь до сих пор всё было хорошо! Маленькая Софья Ермолина, мужчина, который пострадал на пожаре в Стрелецкой слободе, да даже сам Василич... Ни разу мне не становилось плохо после использования живы для лечения. Да, хорошо, в этот раз я потерял контроль и потратил больше, чем в предыдущие разы, но всё равно...
Грустный вывод пришел сам собой: мои запасы истощились. Я что-то делал не так, и не успевал восстанавливаться. Редких занятий с посохом моему телу не хватало для поддержания хорошей формы. Василий определённо уделял своему физическому состоянию больше внимания. Я вспомнил, как ловко управлялся в драке, когда тело перехватывало контроль.
Василий был мастером своего дела, сомневаться не приходилось. Такой уровень владения боевыми искусствами достигается не за год и не за два, это длительный и интенсивный процесс, состоящий из регулярных тяжелых тренировок. К этому тело и было приучено, в таких условиях находилось в оптимальной форме, и, следовательно, обладало максимально возможным запасом живы. В какой-то степени это подтверждало слова Алёнки о том, что Василий находился на службе в стрелецком войске. Кому же ещё и зачем могло понадобиться умение махать кулаками и бить лица на порядок ловчее других парней? До секретных служб и суперагентов здесь ещё, кажется, не додумались.