Мой голос окреп и зазвучал громче. Я не задумывался о том, что кто-то из соседей может услышать через забор, мои слова были адресованы только туда, вверх.
— Василич, конечно, вредный и ворчливый, ну так он и натерпелся уже сколько в жизни-то? Стёпка вообще ребёнок, с него какой спрос... Фёдор с Марьей жениться собираются...
Перед глазами возникло лицо Алёнки, и горло перехватило.
— Эта вон вообще святая простота, божий одуванчик, блин... — кое-как выдавил я. — Зачем им всем жизнь ломать? Кому не война, так голод, беспорядки... Ну можно же, можно всё исправить, не допустить... Всего-то надо одному старику безумному в нужный момент руку отвести... Я ведь могу, я знаю, у меня и благословение есть от твоего же... Я справлюсь... Ты только подскажи немного... Будь человеком, а? Знак какой подай, что ли...
Но не отвечало небо, молчало, только смотрело сверху спокойно и чуть насмешливо. Не было ему дела до мелкой человеческой возни, у него своих забот хватало.
Я криво усмехнулся, разозлившись на самого себя за слабость.
— Ну и ладно... Я все равно не сдамся. Не дождешься. Буду делать, что могу. За них всех, за каждого, понятно?
Со стороны ворот раздался громкий стук. Кто-то от души колотил кулаком по створкам, отчего те жалобно дребезжали.
— Максим, открывай! — раздался с улицы весёлый знакомый голос, и бухающий стук повторился. — Открывай, говорю, не темни! Я знаю, что ты там, Иван Васильевич сказал!
Я настороженно поднялся с крыльца, но не торопился подходить к воротам, в надежде, что незваный гость, кто бы он ни был, в конце концов уйдет. Но упрямства тому было не занимать, и сдаваться он не собирался. Настойчивый тяжелый стук повторился.
— Макси-им! Открывай, говорю!
Я вздохнул и побрёл к воротам, нарочито медленно, чтобы успеть по пути вспомнить, кому мог бы принадлежать этот голос, но так и не вспомнил. Створка ворот медленно и тяжело сдвинулась, образовав щель шириной в палец, в которой тут же возникло улыбающееся лицо Фёдора с лиловым синяком на левой скуле.
— Ну ей-богу, как татарина встречаешь!
Я вытянул засов, и Фёдор нетерпеливо распахнул ворота. За спиной у него стоял парень, похожий лицом, но моложе. Он смотрел на меня пытливо и оценивающе.
— Брательник мой младший, Степан, — Фёдор небрежно ткнул пальцем за спину. — Твоему мальцу тёзка, стало быть. Ну так впустишь ли?
Я торопливо отошёл в сторону, и пропустил ребят внутрь. Фёдор по-хозяйски огляделся и повернулся ко мне:
— А крышу чего не залатаешь? Скоро снега падут, смотри.
Я пожал плечами.
— Дядька сказывал, доски нынче дороги, да и не достать.
Фёдор нахмурился и почесал затылок.
— Хм... Не дело... Ладно, сведу, с кем надо. Тут вот оно как: брательник, вишь, не верит, — он развёл руками. — Покажи да покажи, говорит, героя, который тебе скулу своротил. Зудит, покою не даёт.
Брательник выглядел хоть и моложе, но заметно крупнее Фёдора, шире в плечах, а ростом не слишком уступал даже мне. Толстая крепкая шея, здоровенные кулаки и широченная грудь давали ясно понять, что тяжелой работы он не боится, а, скорее, наоборот — работа боится Степана. На меня он смотрел с любопытством и каким-то детским восторгом.
— Ну своротил и своротил, чего такого-то? Ты мне тоже славно навалял, — я снова пожал плечами.
Парни дружно загоготали, а Фёдор хлопнул меня по спине.
— Видал? — он ткнул пальцем в синяк. — Специально не свожу. Мне в последний раз по морде попадали... Дай Бог памяти-то...
— На Святки, три лета назад, — прогудел Степан, впервые открыв рот.
— Во! — Фёдор поднял палец, а я лишь в третий раз пожал плечами:
— Ну так и в чём проблема? Другой бы гордился. А так увидят, скажут, мол, Фёдор уже не тот. Ты же, вроде, на кулаках первым считаешься.
— Так в том и беда! — воскликнул Фёдор, — тягаться никто не желает! Веришь ли — боятся! Я ведь и тебя в тот раз приметил оттого, что лицо незнакомое, дай, думаю, попытаю, вдруг согласится! Скучно мне, Максим. Я ведь кулаки страсть как почесать люблю, а не с кем. Вон, — он мотнул головой на брата, — друг дружку по двору валяем.
— Да на кой тебе? — удивился я. — Других занятий нет?
Фёдор только махнул рукой. Несмотря на грозную славу, он, судя по всему, относился к той категории добродушных и открытых людей, которые каждого нового знакомого совершенно искренне записывают в лучшие друзья. Вот и со мной он говорил так, будто знал сто лет, хотя до этого момента наше знакомство ограничивалось довольно нелепой потешной дракой и парой десятков слов.