— Говорю же: скучно. Не тесто же всю жизнь месить, да прибыль считать? Выше головы все одно не прыгнешь. Опять же, для здоровья польза... Ну так чего, покажешь младшенькому, как это ты меня так ловко?
И тут до меня дошло, что Фёдор объясняет исход нашей с ним потешной драки не стечением обстоятельств, не моим удивительным везением (как оно, собственно, и было в действительности), а моим умением драться!
Я усмехнулся и сказал:
— То случайно вышло. Я и драться-то не умею, да и не люблю, сказывал ведь в тот раз ещё.
Фёдор оторопел:
— Да ну? Я думал, ты тогда от скромности... Да лукавишь ведь, Максим! Я ведь крепкого бойца сразу вижу!
— Да вот те крест, друг, — я перекрестился. — В последний раз как бы не ребёнком ещё...
Охочие до молодецких забав братья враз опечалились.
— Ну вот... — расстроенно пробасил Степан, и пихнул старшего брата локтем в бок. — А ты говорил... Дурную затрещину, считай, получил...
Они направились к воротам.
— Но ежели какой вечер размяться охота будет, то я не против, — торопливо, удивляясь собственным словам, добавил я. — А то тоже что-то застоялся...
Небеса надо мной продолжали молчать, но свой знак я получил.
***
— Да не может быть!
Степан стоял на земле в углу двора на четвереньках и тряс головой, затем, охая, поднялся.
— А ну, покажи ещё раз, как это ты! — потребовал он, пошёл на меня и через несколько мгновений полетел вверх тормашками в тот же угол.
Фёдор, который сидел на ступенях хлебной избы, загоготал.
— Слышь, малой, а из вас двоих точно Максим драться не умеет?
Степан, с раскрасневшимся лицом и набухшими венами на бычьей шее, встал и отряхнул портки и рубаху.
— Щас посмотрим ещё, чья возьмёт! — заявил он угрюмо, и снова попёр на меня.
Такие наши тренировки вошли в привычку. Мы собирались вечерами, два-три раза в неделю, когда у нас на дворе, когда у братьев Григорьевых, и от души метелили друг друга, стараясь, впрочем, сильно не портить лиц. Почти сразу, уболтав деда, присоединился к нам и Стёпка, так что Степанов мы теперь звали Большой и Малый. Степан Григорьев тому был весьма рад, ибо дотоле малым считался именно он.
Фёдор, польщённый вниманием, с удовольствием давал Стёпке основы кулачного боя. Прочие же слободские мальчишки, прослышав, с кем водится теперь вчерашний сиротка, враз перестали его задирать, искали общества, и я подозревал, что недалёк тот день, когда на двор Григорьевых явится бить челом, чтобы взял в ученики, целая ватага шумных пацанов. Так прошёл почти весь сентябрь.
Тело моё благодарно отзывалось на привычные занятия. Я чувствовал, что окреп, стал ещё сильнее и выносливее. Запасы живы тоже подросли — это ощущалось в моменты, когда ко мне обращались с больными спинами и коленями. Услуги костоправа в слободе оказались весьма востребованы.
Наука Фёдора, помноженная на старую память Василия, сокрытую в моей голове, делали своё дело. Драться я всё же не учился с нуля, а, скорее, вспоминал; и память, как ни странно, с готовностью отзывалась. Самостоятельно выстоять в одиночку против троих, как в Стрелецкой слободе, я бы, конечно, ещё не смог, но движения мои хотя бы перестали напоминать мельницу на ветру.
А в конце сентября вместе с похолоданием в Москву пришла эпидемия.
Глава 21
— Чего сидишь? — хмуро спросил Василич в один из дней, когда вернулся с рынка и вошёл в сени. — В Кремль-то не кличут, что ли?
Это он так подкалывать меня пытался, насчёт моего"важного дела", о котором я когда-то рассказал ему. С юмором у старика было туго, поэтому шутки выходили больше похожими на упрёки. Но я уже привык, поэтому ответил спокойно:
— Пока не кличут. Да ты не тревожься, застанешь ещё.
Василич только фыркнул (подозреваю, впрочем, что больше для вида, ибо сложившееся положение дел его более чем устраивало):
— Ну вот скоро и удача тебе, показать, на что горазд. Хворь, сказывают, новая пришла. То ли поляки принесли, то ли англичане, не разберешь. Называют ещё... Ину... Инфру...
Так и не вспомнив, он лишь раздражённо махнул рукой.
— Какая разница, отчего к Господу отправляться...
И скрылся в избе, тяжело хлопнув дверью. А я остался сидеть на лавке в сенях, с оторопью разглядывая древесный узор на стене, потому что знал, о чём говорил старик.
Инфлюэнца. По-нашему — грипп.
Если спросить обывателя двадцать первого века, какие крупные эпидемии в истории человечества он знает, скорее всего, тот сразу и без запинки назовёт "испанку" - страшный грипп, в начале двадцатого века заразивший каждого третьего жителя планеты и убивший десятки миллионов. После раздумий, возможно, вспомнит "чёрную смерть" — чуму, много лет свирепствовашую в средневековой Европе. Самые эрудированные назовут "английский пот" — загадочную болезнь с крайне высокой и быстрой летальностью, несколькими волнами прогулявшуюся по всё той же Европе в начале шестнадцатого века, и не пощадившую в том числе многих королевских и около того персон в разных странах.