— Воздухом, стало быть... Чудно это, — повторил он, и вдруг проговорил негромко, с нажимом, чуть наклонясь вперёд над столом: — Ты, Максим, парень вроде неглупый, но порой как дитё малое, ей-богу. Знаешь, что с тобой за такие слова на людях бы сделали?
В мире, где болезни считаются воздаянием за грехи, такого вопроса следовало ожидать даже раньше. Я пожал плечами.
— Подозреваю, что ничего хорошего. Но мы же не на людях, Андрей Яковлевич? Просто два человека разговаривают. Один знает, что нужно делать, а другой имеет возможность это организовать. С молитвой, благословением, как положено. Если посчитает нужным, конечно.
Я выразительно глянул в тот же красный угол, и неторопливо перекрестился.
— На всё ведь воля Божья, так, Андрей Яковлевич?
Голова смотрел на меня несколько мгновений, затем фыркнул, и покачал головой:
— Шельмец... Бог с тобой. Коли знаешь, чего делать, так давай, говори. Послушаю, там решим.
Я кивнул удовлетворённо.
— Вот приятно, Андрей Яковлевич, дело с понятливым человеком иметь. Сразу видно: не о себе, о людях печёшься.
Я так же наклонился вперёд над столом, как сам голова минуту назад, и похожим же тоном произнёс:
— Скажи, Андрей Яковлевич, на сколько времени в слободе припасов хватит?
Глава 22
Калашная слобода, в отличие от Стрелецкой, не была крепостью с частоколом и воротами, городком в городе. Просто четыре десятка дворов, компактно расположенных в три короткие улицы, и объединённых общим делом. Каждый день отсюда на московский рынок под стены Кремля выезжали два-три десятка конных повозок, нагруженных свежим хлебом и калачами. Столько же каждый день после окончания торговли (успешной или не очень, тут уж как Бог пошлёт), возвращались обратно, принося звонкие монеты и свежие новости.
В таких условиях закрыть слободу на карантин изнутри было практически нереально. Однако именно это я и предложил сделать слободскому голове Андрею Яковлевичу.
— Две седмицы, Андрей Яковлевич. Может, три, как пойдет. Чтобы никто за пределы слободы ни ногой. Посторонних — не пускать, для того на улице людей поставить. Всех, кто сегодня с рынка вернётся, включая сыновей твоих, на два-три дня в избах закрыть, и смотреть, не захворают ли. Это можем мы с Никитой делать. Торговлю на это время, само собой, придётся остановить — благо, сам видишь, толку с неё нынче нет.
Голова выслушал меня внимательно, не перебивая, затем хмыкнул, тряхнул бородой, и сказал:
— Ладно. Можно. А зачем?
Тут настала моя очередь удивляться. Слов для ответа у меня так сразу не нашлось, потому что это казалось очевидным. Да и что я мог сказать? Что знаю заранее, что этот штамм гриппа агрессивный, эпидемия будет сильной и принесёт много жертв? Что, если не можешь спасти всех, надо сделать хотя бы то, что в твоих силах? Что даже несколько спасённых жизней стоят любых усилий..? Нельзя такое говорить. Заранее знать могут только колдуны, чернокнижники, ведьмы и прочая нечисть, а предсказания будущего церковью почитаются страшным грехом. О том, что мне нужен красивый пунктик в будущее резюме, и вовсе поминать нельзя.
— Так ведь... Люди-то, Андрей Яковлевич... — промямлил я. — Чтобы не хворали зря, не мерли...
— На всё воля Божья, Максим, — напомнил мне голова. Напомнил и предупредил сразу.
Помолчали. Андрей Яковлевич задумчиво скрёб ногтем скатерть, не глядя на меня, и от звука этого по спине моей пробегали неприятные мурашки. Я уже начал думать, что голова зачем-то задался целью проковырять в скатерти дыру, когда он наконец поднял взгляд.
— Молодой ты, Максим, и добрый. Вижу, что хорошего хочешь, — он вздохнул. — Да только я головой тут, почитай, скоро как седьмой год стою, насмотрелся всякого, и вот что скажу тебе: люди, они не всегда хотят, чтобы ты им по-твоему хорошее делал. Они нужно, чтобы ты им делал хорошее по-ихнему, чуешь разницу? А ежели силой, так и взбрыкнуть могут. Или покорятся, но обиду затаят, а потом, при случае, припомнят.
Удивительным образом Андрей Яковлевич сформулировал и высказал то, что я знал все своё время работы врачом в прошлой жизни. Если человек не хочет лечиться — медицина бессильна. А уж не хотеть можно по разным причинам: не верить в болезнь, не верить в её плохой, или, наоборот, хороший исход, когда уже совсем сил не осталось... Да много чего.
— По-простому, Максим, по-человечески, я тебя понимаю, — продолжал Андрей Яковлевич. — И чего ты хочешь, понимаю. Только вот по-человечески тут нельзя. Не получится. Людьми верховодить, Максим, это тяжкий труд. Тут человеческому не место. Запомни, неровен час, самому когда доведётся...