Я поплотнее запахнул телогрейку. Андрей Яковлевич прав: пора бы мне обзавестись одёжей потеплее и поприличнее, а то и в самом деле похож на городского дурачка. Деньги у меня нынче водились: в сентябре Василич с моей помощью зарабатывал вдвое против прежнего, и каждую субботу щедрой рукой отваливал мне две серебряные, тонкие, тусклые и потёртые, размером с ноготь, монетки. Так что под свёрнутым тулупом на лавке в сенях у меня теперь лежали целых четыре копейки.
Пережду эпидемию, и куплю себе сермягу. У Василича была такая: грубая, колючая, длиной до середины бедра и сильно пахнущая шерстью, но ужасно тёплая, и ветром не продувается. Вместо обуви он носил смешные кожаные мокасины со шнурками — поршни, надевая их на высокие теплые носки. Сапоги, которые я снял на второй день здесь с побитого стрельца, немного растянулись, и уже не так сильно жали, но ноги ощутимо мёрзли. Поначалу я хотел было купить себе валенки, и спросил, где бы их можно найти, но Василич только посмеялся над моей наивностью. Оказалось, что валенки здесь ещё валяли вручную, из-за чего были они дороги и доступны только богачам. Ну и ладно, поршни тоже сойдут, модничать нынче не перед кем. Главное, дождаться, когда хворь уйдет из города. Не дело будет уговаривать голову ввести в слободе карантин, а самому шататься по рынку.
Из трубы бани прямо вверх поднимался плотный белый дым. Визгливо скрипнула сырым деревом разбухшая дверь, в полутёмном проёме показался Василич. Он пригнулся, чтобы не задать низкую притолоку, и подслеповато выглядывал наружу.
— О, явился — не запылился, — проворчал он. — Воды нанеси давай, что ли. Служба завтра, негоже грязными-то...
— Вот это дело, это я мигом! — обрадовался я.
Через пару часов баня прогрелась. Стёпке вместе со старшими не полагалось, он мылся последним, да и тесновата была банька для троих сразу. Внутри было полутемно, пахло деревом, раскалённым камнем, горячей водой и берёзовым веником. "Баня без веника — одно баловство", как утверждал Василич. В топке трещали дрова, в трубе яростно завывал огонь, пытаясь вырваться на свободу.
Я забрался на верхнюю лавку, улёгся на спину и с наслаждением вытянулся во весь свой немалый рост. Василич щедро плеснул на камни водой, в которой запаривался веник, и через пару мгновений пространство заволокло горячим душистым паром, окончательно скрывшим все вокруг. Я закрыл глаза и медленно вдохнул полной грудью.
Внизу скрипнула лавка, раздался короткий старческий вздох. .
— Чего к голове опять ходил? Чего задумал? — негромко спросил откуда-то невидимый Василич через пару минут.
— Да вот мысли кой-какие есть. Будем слободу от хвори спасать, — лениво отозвался я, не открывая глаз.
Послышался короткий смешок.
— Чего? — спросил я.
— Доиграешься ты когда-нибудь, вот чего, — проворчал Василич, и добавил то ли с презрением, то ли с жалостью: — Спасатель...
Я вздохнул. А так всё хорошо начиналось...
— Ну а что плохого, если я помочь хочу? И могу?
Василич долго молчал, и заговорил, когда я уже решил, что ответа можно не ждать.
— У нас таких, как ты, раньше за дурачков блаженных держали, Максим.
— Э, а оскорблять зачем?
Я приподнялся на локте.
— Чтобы понял, что всем не поможешь.
Пар понемногу рассеивался и оседал. Василич, кряхтя, слез с лавки, зачерпнул из лохани деревянным ковшом ещё березовой воды, и снова плеснул на камни. Тут мы с ним сходились во мнении: в бане должно быть горячо.
Новая порция пара с шипением взметнулась вверх, разворачиваясь густыми клубами. Василич бросил ковш в лохань, не обращая внимания на брызги, и полез обратно на лавку.
— Ох, — простонал он, укладываясь. — Кости погреть...
Какое-то время молчали. Я наслаждался жаром, ароматом трав и покоем, Василич "грел кости".
— Одному поможешь — поблагодарят, — сказал вдруг старик. — Двум — по плечу похлопают. Трём — не заметят. Сотне — спросят, почему долго копался.
Он закряхтел, переворачиваясь и подставляя жару от печи другой бок.
— А кто от всей души всех спасти хочет — того свои же на кресте и распнут. И тебя туда же, коли не угомонишься.
Он горько засмеялся, но смех быстро превратился в кашель.
— Не заслужили мы, чтобы спасать нас, Максим. Мелкие да злобные. Потому и Он ждёт, смотрит, когда повзрослеем да одумаемся.