Второй человек за день говорит мне, что активное "спасание" — дело неблагодарное. Слова другие, а смысл тот же. Интересно, это время так на людей действует, или мы всегда такими были и будем, а я просто наивный идеалист?
Ну, даже если и так, выбора у меня немного. Эпидемия — лучший момент, чтобы проявить себя, засветиться, и сделать это надо наилучшим образом, чтобы за спиной образцового управленца Андрея Яковлевича, уберёгшего вверенный ему район от ненужных жертв, все интересующиеся непременно видели бы молодого слободского лекаря Максима, сына Юрьева.
— Так что ж теперь, Василич, и не делать никогда ничего, раз на всё Его воля?
— Отчего ж? Делай, коли душа иначе не может. Только не жди, что в ответ всегда всё будет так, как хочешь, — равнодушным голосом ответил Василич и снова закашлялся.
Он снова слез с лавки.
— Веник-от возьму, да париться станем...
Свежий берёзовый веник он вытащил из лохани и теперь тряс над каменкой, прогревая. Я смотрел на спину Василича, и мне вдруг показалось, что старик выглядит каким-то особенно худым, осунувшимся и болезненным. Кожа серая, землистая, обвисла, будто с чужого плеча. Странно, с чего бы это...?
Нехорошее предчувствие кольнуло внутри. Я спрыгнул с лавки, как мог, быстро, чтобы не поскользнуться на сыром полу, подошёл и положил руку на плечо Василичу.
— Давай сначала я тебя, что ли...
А сам уже закрыл глаза и смотрел.
Желудок. Отдаленные очаги в костях таза и позвоночнике.
Гляньте, кто вылез... Впрочем, я уже и без подсказки духа видел всю картину.
— Василич... — кое-как смог выдавить я.
Старик дёрнул плечом.
— Ну чего "Василич", чего? Опять чудесишь?
Он бросил веник обратно в лохань, отчего половина воды выплеснулась на пол, повернулся и мрачно уставился на меня.
— Увидел, стало быть, — произнёс он. Не спрашивал — констатировал факт.
Я жалобно кивнул.
— Василич, да как же... Да ты ведь... Давно ли?
— С весны, почитай, гложет, — буркнул старик и пожал плечами — какая, мол, разница? — А нынче, видать, пора моя пришла. Пища в чрево вовсе не идёт.
С весны. Полгода. А я заметил и понял только сейчас. У человека, которого видел каждый день. Скотина ты слепая, безмозглая, Макс... О важных делах, значит, думал, а прямо под носом... Вечные боли в костях, однообразный скудный рацион, спешка обеспечить будущее Стёпке... Старик ведь знал, да и словами не раз намекал, но мне, дубине, видать, только прямо говорить и можно.
Исправлю. Смогу. Прямо сейчас. Вырву. Изведу.
Я схватил Василича за сухие плечи, голубые нити-щупальца моей живы, видимые только мне, послушно взвились, замерли на кончиках пальцев, как охотничьи псы в стойке — цепкие, голодные. Только укажи, только спусти.
Даже не пытайся. Не твой уровень. Это тебе не грыжа межпозвонковая. Погубишь и себя, и старика.
— Заткнись! — заорал я куда-то в низкий потолок бани. Василич посмотрел на меня непонимающе, затем усмехнулся.
— Всё-то юродствуешь... Осторожнее будь.
Он спокойно убрал мои руки, и я стоял перед ним, растерянный и беспомощный.
— Мне чудеса твои нынче без надобности, Максим. Я перед Господом предстать не боюсь. Избу и дело на тебя оставлю. Об одном прошу — внучка сбереги.
Василич снова подхватил сырой тяжелый веник и шумно встряхнул над потрескивающими от жара камнями. Зашипели упавшие капли.
— В кабалу не пусти. И в монастырь. А то слыхал, о чём молится тайком ночами. Думает, я сплю. Голова у него светлая. Пусть живёт.
Он махнул веником, подняв волну обжигающего воздуха.
— А ну лезь на лавку, зря я, что ли веник парил...
Глава 23
Раннее утро двадцать седьмого сентября, дня Воздвижения Креста Господня, выдалось ясным, тихим и холодным.
Я стоял у церкви Рождества Богородицы, рядом с Андреем Яковлевичем. Неловко было, но так распорядился он сам: дескать, пусть в случае чего люди видят и знают, что ты со мной заодно, а не своевольничаешь.
Разговор с отцом Михаилом, на который я все-таки, собравшись с духом, решился, завершился ничем. Мягкий и спокойный обычно отче выслушал меня, и вдруг нахмурился.
— Не дело задумал, чадо. Хворью Он крепость веры нашей испытывает, верою и исцеление приходит. Может, и хорошего ты хочешь, но супротив воли Его идти не моги.
— Так ты сам ведь благословил, отче! — набычился я.
— А теперь вот думаю, не на дурное ли дело? — неожиданно резко ответил отец Михаил. Разговор ему явно не нравился.