Я чувствую их живу, и она идёт ко мне.
Огненная, бурлящая. Фёдор.
Тяжёлая, медленная, неостановимая. Степан-большой.
Зелёная, как сама жизнь. Андрей Яковлевич.
Белая, в два потока. Иван и Борис.
Я беру их живу, и она подчиняется мне, сливается, сплетается, становится светло-голубой. Моей.
Сначала почки, надпочечники и сосудодвигательный центр мозга — стабилизировать давление. Жива проникает в девичье тело тонкими ручейками, делится на сотни волосков, скользит вдоль артерий, в самые глубины, в каждую клеточку. Я управляю ими, как собственными пальцами — длинными, тонкими, гибкими.
Сужаются сосуды. Выплёскиваются в кровь гормоны. Дух Марьи благодарно подхватывает, рвётся в новый бой. Сильнее сокращается сердце.
Сердцу тоже нужна помощь. Вирус атакует мышечные клетки, повреждает, разрушает. Воспаление. Миокардит. Жива струится к миоцитам, мягко омывает каждый, очищает, укрепляет.
Зря дух говорил, что уничтожить возбудителя в случае инфекционных болезней нельзя.
Можно. Я — могу. Я вижу каждый вирион, оплетаю его, растворяю. Я скольжу вдоль мышечных волокон, уничтожаю врага. Без пощады.
Секунды идут. Я работаю. Я могу.
Появляется мой дух. Вытянутая фиолетовая фигура, силуэт без лица. Летит рядом. Он не говорит, но от него приходит понимание, что я слился с живой, покинул тело и ушёл вглубь.
Ах, да. Точно. У меня есть собственное тело где-то там. Но это неважно.
Появляется второй дух, серебристый. Марьин. Я хочу сказать, чтобы он занялся ребёнком, но не помню слова. Серебристый дух понимает и стремительно исчезает вдали.
Я мчусь в лёгкие. Мой главный бой там. Гнездо врага. Крепость.
Ещё издали я вижу, как лопаются один за другим альвеолоциты, выбрасывая наружу тысячи новых вирусов. Я врываюсь с хохотом, упиваюсь силой, стремительно растекаюсь бесчисленными миллионами щупалец в стороны, нахожу и разрываю каждый покрытый шипами вирион, готовый внедриться в клетку, выдираю из него нити РНК. Никакой пощады. Потому, что я должен. Потому, что могу. Потому, что я больше не боюсь делать то, что считаю правильным.
Разрушение клеток прекращается. Уровень цитокинов стремительно падает. Тучные клетки прекращают выделять гистамин. Я вижу каждую молекулу. Нейтрофилы и макрофаги повинуются, снижают активность, расползаются в стороны, прочь, обратно в кровь. Мимо меня проплывают молекулы арахидоновой кислоты, которые уже не станут простагландинами. Проницаемость стенок мельчайших капилляров снижается, спадает отёк. Лимфоциты уходят из межальвеолярного интерстиция. Я бережно очищаю стенки альвеол от остатков жидкости и разрушенных клеток.
Фиолетовая фигура передаёт мне знание, что дело сделано, и нужно возвращаться. Я не хочу никуда возвращаться. Я на своём месте, и мне хорошо. Я счастлив.
Фигура стремительно налетает на меня в яростном безмолвном крике, врывается в мой разум.
Что ему нужно? Что такое "Максим"?
Фигура хватает меня, тащит куда-то сквозь темноту. Я отбиваюсь, я не хочу уходить. Ну зачем...
Голоса приближаются, наплывают откуда-то сверху.
— Максим! Максим, Господи помилуй!
Это Василич.
Я открыл глаза. После фантасмагории пульсирующих нитей и потоков свет лучин показался невыносимо слабым. И нет, я не лежал без сознания. Я находился в той же позе, с руками, возложенными на чело и эпигастрий Марьи.
Вот только умирающей она больше не выглядела. Дыхание нормальное, цвет лица розовый, пульс в порядке. Спит.
Я понял, что меня всё ещё держат за плечи, глубоко вздохнул и сказал:
— Всё. Руки можете убирать. Живая она.
Из-за спины послышался единый хриплый стон, Андрей Яковлевич и Фёдор бросились к Марье, обнимая её в четыре руки. Ослабленными они не выглядели. Себя я тоже чувствовал только немного уставшим.
На крыльце мелькнуло лицо жены головы. Она неуверенно топталась снаружи, и всхлипывала, опасаясь входить туда, где происходило что-то страшное и непонятное.
— Марьюшка, доченька...
Я усмехнулся, постаравшись выглядеть дружелюбно, насколько это возможно для двухметрового полуголого детины со множеством шрамов и рубцов на теле:
— Да вы входите, нормально с ней всё. Живая.
Мать ахнула, в мгновение ока преодолела расстояние ото входа, и упала на колени у дочери.
— Господи святый, милостивый, уберёг, уберёг... — донеслось до меня бормотание.
Сени, как и вся изба у Василича, и без того были маленькими, а тут ещё куча народа набилась — сделалось тесно. Я пошарил глазами, и за спинами молча стоящих Ивана, Бориса и Степана-большого увидел самого хозяина — он жался у стены, особенно маленький рядом с нами всеми.