— Ну-ка, ребята, пропустите...
Я протиснулся к старику, наклонился к уху и прошептал:
— Василич, долго ли я...?
Тот покачал головой и ответил тоже шёпотом:
— "Отче наш" на дюжину раз успел прочесть, не боле.
Минуты три, значит... А по моим ощущениям прошло несколько часов. Хотя, надо признаться, в том странном состоянии и время ощущалось как-то странно. Не ощущалось вовсе, если точнее.
На том уровне бытия ваши обычные определения не применимы.
"На том уровне"... Произошедшее я помнил смутно, но нутром понимал, что сделал что-то совсем неожиданное. Осталось лишь ощущение необъяснимой, всепоглощающей радости.
— Василич, а не было ли ничего такого...? — я с намёком покрутил пальцем в воздухе, не желая произносить слово "необычного". — Огни там, свет какой, звуки..?
Василич глянул исподлобья:
— Окстись, юродивый, какой тебе свет, какие огни... Ежели и было чего, так темно ведь, мало ли чего по темноте примстится...
Я почувствовал, что невольно улыбаюсь.
— Спасибо, Василич.
Старик в ответ только махнул рукой.
Я вдруг вспомнил ещё кое-что очень важное, снова пробрался к мирно спящей на моём тулупе Марье, у которой причитала мать, а отец и жених молча с двух сторон держали за руки.
— Пустите меня, проверю...
Мать Марьи зыркнула на меня подозрительно, готовясь закрывать дочь собой, но наткнулась на жёсткий взгляд мужа, и покорно осеклась.
Сначала я машинально хотел снова положить руку на живот Марьи, но в последний момент понял, что выглядеть это будет странно, и ограничился лбом. И так увижу.
Я потянулся живой и нащупал крохотное зёрнышко внутри девушки — живое, светящееся, ярко-рыжее.
Вот теперь точно всё хорошо.
Делиться новостью с Фёдором не стал. Не моё это дело. Сама скажет, когда поймёт.
Андрей Яковлевич тихо спросил:
— Максим, а дальше-то чего?
Я пожал плечами:
— Да ничего. Пусть отдыхает побольше и ест нормально. Ей сейчас сил много нужно.
Поймал взгляд Фёдора:
— К Покрову на ногах будет.
Андрей Яковлевич встал, засобирался, приноравливаясь снова взять Марью на руки:
— Ну, мы пойдем тогда... Ребята, подмогните... Максим, ты, ежели чего, завсегда...
Но тут вмешался доселе молчавший Василич:
— Ерунду говоришь. Куда по темноте да ветру девку тащить вздумал? Пущай тут спит, невелика беда.
Я поддержал:
— Конечно, не надо её сейчас туда-сюда волочить, только хуже будет.
Жена Андрея Яковлевича тут же заявила тоном, не допускающим возражений:
— Я тоже тут останусь, с дочерью!
— А мы на дворе станем, ежели что, — добавил Фёдор за себя и за брата.
Андрей Яковлевич подумал пару мгновений, кивнул и сказал:
— Ну, коли так...
— В избу-то девчонку снести бы, — проворчал Василич, но я возразил:
— Лишнее это. Там душно, а тут воздух свежий. Дверь закроем, укроем получше, и нормально будет. А ты лучше дров заново в печь кинь.
Андрей Яковлевича быстро скинул с себя сермягу, и заботливо укутал спящую дочь. Фёдор последовал его примеру.
Мужчин решили отправить в хлебную избу, чтобы не помёрзли коротать ночь на дворе. Лавок там не было, но была печь, а посидеть и на полу можно.
Я наконец вспомнил, что неплохо было бы одеться, натянул рубаху, схватил со стены телогрейку и вышел со всеми на двор проветрить голову.
Парни отправились к хлебной избе запаливать печь, а Андрей Яковлевич остался рядом со мной, стоял и молча смотрел куда-то в темноту улицы. Я усмехнулся про себя: ну чисто хирург и ассистент после сложной ночной операции, не хватает только стаканчика с растворимым кофе в дрожащих от напряжения пальцах.
— Максим, — сказал он вдруг куда-то в сторону.
— А?
Ко мне понемногу возвращалась уверенность в себе. Ну а что? Марья жива, все хорошо, тревожиться причин нет.
— Наперво — спасибо тебе. Кабы не ты, без дочери бы остались.
Я махнул рукой:
— Да ладно, чего уж... Как иначе-то?
Такое мы уже слышали и проходили, Андрей Яковлевич. Бумагу в поруку потом едва выпросил.
— А второе... Я ведь со псковскими, Шуйского людьми, намедни сам говорил, знакомец там есть, повидаться ходил... И не удержался ведь, спросил.
Я напрягся:
— И?
— А не было, говорит, у них во стрельцах никогда никакого Максима, который за лекарем в учениках ходил... — сказал голова ровным голосом.