Через двое суток уже ничто не напоминало о перенесённом состоянии и той страшной ночи, которая связала нас всех крепче любых клятв.
Я осматривал Марью дважды в день в присутствии матери, внимательно аускультировал лёгкие, сердце — но ничего не находил. Девушка была абсолютно здорова. Разумеется, украдкой я проверял и состояние ребёнка во чреве, и там тоже все складывалось благополучно.
— Всё в порядке, Ирина Романовна, — сказал я, убирая за пазуху стетоскоп. — Здоровее всех. Можно и замуж.
Жена Андрея Яковлевича поднялась с лавки и поклонилась — не земно, не в пояс, ровно настолько, чтобы дать понять: должное мне отдают, но относятся с подозрением.
— Спасибо тебе, Максим-лекарь, — сказала она чуть суховато. — Век за здравие твоё буду молиться.
Марья же со мной говорить не осмеливалась после того, как узнала, в каком состоянии находилась передо мной той ночью. Даже глаз не поднимала — смотрела только в пол. Ей, весёлой и озорной, вынести такой стыд было очень трудно. Моя должность слободского лекаря не отменяла того, что Марья была незамужней девушкой, и предстала перед посторонним мужчиной в весьма непотребном по нынешним меркам виде. Благо, что свидетелей тому, как без пяти минут жена наследника одного из самых крепких дворов слободы выходит, поддерживаемая под руки с обеих сторон отцом и матерью от старого калачника, у которого обретается невесть откуда взявшийся молодой неженатый племянник, не нашлось, а из находившихся тогда в сенях языками, разумеется, никто не трепал. Слухов и сплетен удалось избежать.
Новых заболевших в слободе не появлялось, и даже Анна Фёдоровна шла на поправку благодаря трудам Никиты и моей ежедневной тайной помощи живой. У меня появилась робкая надежда, что из эпидемии удалось выйти не то, что с минимальными жертвами, а вообще без них. На фоне того, что происходило в остальных частях Москвы — без преуменьшения чудо.
На Покров играли свадьбу. Андрей Яковлевич загодя, наедине, спросил меня, можно ли, и я, скрепя сердце, разрешил — но с условием, что будут только свои, слободские. На том и порешили.
Утро в этот день выдалось ясное, тихое и холодное. Трава на дворе, до того из последних сил сопротивлявшаяся, окончательно полегла, прихваченная ночным холодом, а листва на деревьях давно пожелтела и покраснела. Я принёс из колодца воды (холодная такая, что зубы ломит), умылся, как смог, пригладил и расчесал волосы и бороду. Выпил в компании Стёпка травяного взвара, заел яблоком и пригоршней сухарей с мёдом.
Меня на свадьбу Фёдор пригласил уже давно, до происшествия с Марьей, а я подумал, и решил, что неплохо было бы и Василича с собой взять. Во-первых, я ему многим обязан, если не всем, а, во-вторых, старику не повредит немного развеяться, а то он кроме рынка, церкви и хлебной печи ничего в жизни не видит.
Василич с рассветом ушёл в хлебную избу, и теперь гремел там деревянной посудой — порядок наводил. Кадушки для теста и ковши он регулярно заливал водой, чтобы не рассохлись в ожидании привычных трудов. Старые привычки никуда не делись, старик рано ложился спать, просыпался с первыми петухами, и до утра маялся от безделья. Каждый день он спрашивал, когда можно будет вернуться к нормальной жизни и работе, и каждый день я честно и с сожалением отвечал, что не знаю — не раньше, чем хворь в Москве угаснет. Степан-маленький, напротив, карантину радовался, всё свое время проводя либо с Рыжиком, чьё стойло стараниями мальчишки стало таким чистым, каким было разве что при постройке, либо с товарищами-мальчишками, которые наконец перестали дразнить его сиротой и приняли в компанию.
Яркое солнце слепило, и во мраке хлебной избы я видел лишь согнутую спину Василича. Я подошёл к дверям, вежливо откашлялся.
— Не пойду никуда, Максим, даже не начинай, — глухо отозвался из глубины старик, не оборачиваясь.
— Да почему?
— Свадьба — дело молодое, весёлое, а я старый. Нечего мне там делать.
— Пойдём, Василич. На людей хоть посмотришь.
— Чего не них смотреть, будто хорошее чего есть... — старик напоследок от души грохнул деревянной посудиной, вышел ко мне на крыльцо, прищурился и сплюнул на землю. Руки он неторопливо вытирал тряпкой.
— Я, Максим, на двух свадьбах бывал. Когда сам женился, и когда дочь отдавал. Обеих пережил. Хватит с меня. Не пойду, не докучай зря.