И таким тоном он это сказал, что сразу понятно стало: не пойдет, как ни уговаривай.
Венчание в церкви прошло быстро, а гулять, как водится, собирались на дворе у жениха — то есть у Григорьевых. Положа руку на сердце, туда идти не хотелось: в больших компаниях я всегда чувствовал себя некомфортно. Опять же, одёжи приличной, подобающей нет, буду выглядеть, как случайный уличный бродяжка, заглянувший на звуки веселья. Кроме того, не покидало меня чувство непонятной тревоги. Я и приглашение-то принял, только чтобы не обижать Фёдора.
На первом этаже просторной избы буквой "П" поставили длинные тяжелые столы, специально для этого дня сколоченные, и застелили расписными скатертями. На угощение для свадебного пира Григорьев-старший не поскупился: мясо в разных видах, рыба, пироги самых разных видов, грибы, соленья, а уж кваса и мёда вовсе без счёта. Свободного места на столах практически не оставалось.
Гостей собралось два десятка. Молодожёнов усадили за самый длинный стол посередине, рядом с ними с обеих сторон — родители, и братья. И вот тут началось: Фёдор потребовал усадить меня прямо сразу после Степана-большого. Его отец, Иван Афанасьевич Григорьев, не возражал, но некоторым гостям такой расклад пришёлся не по нраву, и я несколько раз поймал на себе неприязненные взгляды.
Гусляров да песенников в слободе не водилось, а городских скоморохов я приводить запретил, так что начинали в тишине. Иван Афанасьевич, дородный невысокий мужчина с седеющей бородой, поднялся держа в левой руке начищенный металлический кубок с мёдом.
— Люди добрые! — начал он звучным голосом, и все за столами примолкли, — нынче с Божьей помощью да по воле Его женю я старшего своего сына Фёдора. Попросим же Господа нашего даровать ему да жене молодой жизни доброй, в дому полную чашу, да деток здоровых!
Он перекрестился.
— Аминь!
И опрокинул кубок в себя одним движением. Гости поддержали хором, и началось обычное застолье, сытое и пьяное. Отсутствие приглашённых музыкантов сказывалось недолго, и повеселевшие, раскрасневшиеся от мёда и угощения гости, скоро сами затянули песни. Выступил и Андрей Яковлевич с похожим словом.
Жарко трещала печь, столы ломились от еды и питья. Я посмотрел на блюдо перед собой, где каким-то чудом уже оказался здоровенный кусок горячего жареного мяса, живо представил, что приключится в животе после полутора месяцев на овсе, сухарях и капусте, и потянулся за мочёными грибами.
Поднялся со своего места и Фёдор, в белой рубахе с вышитыми красными и золотыми петухами.
— Люди! — провозгласил он не хуже отца, и внимали ему так же. — Слово сказать вам хочу!
Он перевёл дыхание.
— Все вы знаете, что за время нынче, все слыхали, что в городе творится. Покуда мы тут с вами гуляем, там хворь иноземная народ губит.
Гости закивали согласно, зашептались. Фёдор обвёл их взглядом.
— Есть тут человек, без которого и свадьбы не случилось бы вовсе, и слобода стояла бы пустая да мёртвая. Не иначе, Господь нам его послал в добрый час. Поднимись, Максим, тебя чествовать хочу.
Гости зашептались уже менее согласно. Не все считали благополучную обстановку в слободе моей заслугой, многие предпочитали верить в божий промысел. Степан-большой пихнул меня локтем в бок:
— Вставай!
Я как-то неуклюже поднялся, и сразу почувствовал на себе внимательный взгляд двух десятков людей. Кости костями, эпидемия эпидемией, а для большинства я все ещё оставался невесть откуда взявшимся племянником старого Калачёва, и вне моей деятельности относились ко мне настороженно.
Фёдор слегка поклонился.
— Спасибо тебе, Максим-лекарь, без тебя не гулять бы нам нынче. За тебя пью!
И тут кто-то из гостей проворчал — негромко, но в тишине после слов Фёдора вполне отчётливо:
— Перед пришлецом спину гнуть...
Фёдор замер. Степан рядом со мной как-то подобрался и напрягся.
В избе повисла тишина. Не звенела посуда, не звучали голоса.
— Семён Андреевич, ты ли сказал? — как-то по-недоброму ласково произнёс Фёдор. — Так ты поднимись, да всем скажи, коли тебе гость мой не люб.
Марья какой-то жалобно пискнула. Дело принимало нехороший оборот, негоже на весёлом застольи грызться. Я зашипел на ухо Степану:
— Чего он, зачем?!
Но Степан только цыкнул — молчи, мол.
С тяжелым вздохом поднялся на дальнем конце стола Семён Андреевич. Я с ним лично знаком не был, только знал в лицо.
— Что же, Семён Андреевич, не по нраву тебе под крышей дома нашего? — повторил Фёдор. — В скудельнице, мёртвому да холодному, лежать лучше, стало быть?