— То ещё было бы, нет ли — одному Господу ведомо, — хмуро ответил Семён Андреевич. Гости рядом с ним какой-то сами собой раздались в стороны. — А только торговля три седмицы стоит! Я муки нынче хорошей, дорогой купил — вся сопрела!
Он вытянул руку и обвиняюще ткнул в меня пальцем.
— А всё лекарь ваш! Кто таков, откуда явился — незнамо, а уже порядки свои наводить взялся!
Не стерпел и поднялся Андрей Яковлевич.
— Чтобы торговлю остановить и в город не выходить, Семён, то моё распоряжение было, — медленно и холодно произнёс он. — Запамятовал? Али не согласен?
Я перегнулся через Степана.
— Иван Афанасьевич! — зашептал я, — мыслимое ли дело на свадьбе-то? Давай я с ним местами поменяюсь, делов-то...
Но Иван Афанасьевич отрицательно покачал головой.
— У себя в дому пусть распоряжается, а тут я хозяин. Не суетись, сиди.
Семён Андреевич пыхтел, сопел, но возразить голове ему было нечем: в самом деле, три седмицы назад, когда Андрей Яковлевич взял на себя ответственность и объявил запрет на выход из слободы, несогласных не нашлось. Теперь же жаловаться было глупо, и это понимали все.
— Тут твоя правда, Андрей Яковлевич, — наконец тяжело обронил он. — А только чужака рядом сажать всё одно не пристало.
— Чужак, говоришь... — задумчиво проговорил Фёдор. — Прости, Семён Андреевич, моя вина, что заранее не сказал.
Он вдруг подмигнул мне как-то заговорщицки.
— А только Максим ведь нынче не чужак. Мне кум, а сыну будущему восприемник.
Все стихли, хотя казалось бы, куда уж тише. Степан рядом, казалось, и вовсе забыл, как дышать.
— А не торопишься ли, сыне? — хмуро осведомился Иван Афанасьевич. — Про дружбу твою с Максимом знаю, да крещение ведь дело нешуточное. Таким не разбрасываются.
Крещение? Восприемник? О чём они вообще? Признаюсь, я слегка запаниковал. Чего ещё Фёдор удумал...
Фёдор поклонился.
— Прости, батюшка, а только решение моё твёрдо.
Иван Афанасьевич степенно огладил бороду.
— Ну, коли так... Поперёк не пойду. Быть посему.
Степан выдохнул и снова пихнул меня в бок.
— Поднимись да скажи чего-нибудь.
Я покорно встал, зацепив, разумеется, лавку... и вдруг вспомнил, кто такой восприемник. Разумеется, Василий знал это, а значит, знал и я. Восприемник — тот, кто при крещении первым берёт дитя на руки после погружения в купель. Воспринимает, значится. По-нашему — крёстный родитель, а в Москве шестнадцатого века второй после кровных родителей в жизни ребёнка человек. Вот это Фёдор, конечно, дал..
— Так и есть, добрые люди, — сказал я, стараясь не выглядеть потрясённым. — Фёдор Иванович намедни попросил, как наследник народится, стать ему восприемником, да ходить, как за своим. А я, стало быть, согласился.
Фёдор торжествующе закивал, и обвёл гостей победным взглядом: вот, мол, не лукавлю.
Семён Андреевич развёл руками.
— Коли так... Прости, хозяин, дурака старого, что под крышей твоей слово дерзкое сказал. Не сам, мёдом в голову нашептало. И ты прости, Максим... Как по батюшке-то тебя, лекарь?
— Юрьевич, — машинально отозвался я.
— ...Юрьевич, что напраслину возвёл.
Он перекрестился.
— Храни Господь молодых и дом ваш.
И пошло весёлое застолье своим чередом, как ни в чем не бывало, с песнями до самой темноты, а там уж, кто помоложе, и в пляс пустились. А я сидел за столом, и понимал, что дело зашло слишком далеко. Восприемник — это не просто приятель или даже друг, это практически член семьи. Ему доверяют самое ценное, что есть. Фёдор прилюдно назвал меня кумом, и назад пути нет. Лестно, конечно, но если потом вдруг встанет вопрос моего происхождения, и у меня возникнут проблемы, к примеру, прослыву-таки колдуном... Это будет даже не предательство, а кое-что похуже. Будущему ребёнку позор и клеймо на всю жизнь. Поторопился Фёдор, ох, поторопился... Нет, так нельзя.
Я встал из-за стола, и направился к выходу. По пути шепнул пару слов Фёдору и Андрею Яковлевичу.
После душной шумной избы на улице было невероятно свежо и хорошо. Я несколько раз глубоко вдохнул. А может, я зря заранее тревожусь? Ищу проблемы там, где их нет? В конце концов, всё не предусмотришь... Да нет. Здесь назвать кого-то кумом и восприемником — высшая степень доверия, и я не могу этим доверием рисковать. Моя дальнейшая судьба ведома только Господу, могу и колдуном прослыть. Случись что, и расположение двух влиятельных семей слободы будет безвозвратно утеряно. И это не считая того, что мне, в общем-то, попросту не хотелось портить жизнь этим бесхитростным людям.