За спиной распахнулась дверь избы, и на мгновение на вечерний двор вырвались жар и шум веселёго пира. Затем раздались шаги, и Фёдор хлопнул меня по плечу:
— Ну, кум, чего такое важное, что меня с моей же свадьбы выдернул?..
Рассказ вышел недолгим.
—...в себя пришёл аккурат на Яблочный Спас. Потом обнаружил у себя вот этот дар исцеления. И тебя, Марья Андреевна — прости уж, что напоминаю — через этот дар и спас. А там я как раз лекарем и был...
И для убедительности перекрестился.
— Чудны дела твои, Господи...— перекрестился и Андрей Яковлевич. — А только, Максим, про Псков-то складнее было.
— Как есть, Андрей Яковлевич. Без утайки. Потому я и порядков нынешних не знаю, и веду себя временами странно.
Фёдор почесал нос.
— Вот я всё смотрел, смотрел, а, видать, недоглядел, когда ты мёду-то хлебнул, друже. На трезвую голову такое не придумаешь. Какой год, говоришь?
— Две тысячи двадцать пятый. А по-нынешнему не знаю, как. Там один царь календарь поменяет, будем года не от Сотворения, а от Рождества считать. Пять тысяч с чем-то разницы.
— И Калачёву старому не племянник?
— Нет, — ответил я, и заметил, как усмехнулся при этих словах голова.
— И тело, стало быть, чужое? — уточнил Фёдор.
— Теперь моё. А что до Яблочного Спаса было — не знаю.
— Так ты, выходит, будущее знаешь? — осведомился Андрей Яковлевич.
— Знаю, в общих чертах, — я набрал воздуха, чтобы продолжить про Годунова и Смутное время, но Андрей Яковлевич замахал руками:
— Молчи! Молчи! Будущее предрекать — грех тяжкий!
Марья, стоявшая до того почти неподвижно, вдруг потянула отца за рукав. Он наклонился, выслушал её шёпот.
— А я-то чего? Ты нынче не девка боле, у мужа дозволения проси. Зять, дозволишь жене слово сказать?
Муж дозволил, и Марья, опустив глаза, быстро заговорила:
— Я ведь тогда сон видела... Будто душат меня бесы поганые, мелкие, и числа им нет... Грудь рвут, воздуху не дают... А потом...
Голос её упал почти до шёпотом.
— ...потом ангел спустился... За спиной крылья белые, а в руках меч огненный... И мечом этим бесов выжег до последнего... А мне так хорошо стало, радостно...
Оп-па. Какой-то подозрительно знакомый сюжет. Помнится, маленькая Софья Ермолина после выздоровления рассказывала о чём-то похожем. Про меч не помню, а вот ангел там точно фигурировал.
Марья вцепилась в мужа, забормотала, умоляюще заглядывая в его напряжённое лицо.
— Фёдор, милый, не гневайся... Он... Господь его послал, я теперь истинно знаю... Чудо, настоящее, как в Писании говорится... Только он сам ещё не знает... Юродивый он...
Андрей Яковлевич шумно вздохнул, и протёр лицо руками.
— Кому верить-то? Исцелению все поглядами были, не привиделось же всем разом... И дочери подвирать выгоды нет... Стало быть, дар у тебя правда есть... Фёдор, как мыслишь?
Фёдор лишь развёл руками.
— Да никак, Андрей Яковлевич. Врать-то ему зачем? Хотел бы обмануть — поскладнее бы придумал. И стоит серьёзный, не посмеётся. Стало быть, сам верит. Я уж не знаю, с чего. Может, на Спас-то по башке получил, вот и беспамятствует. Веришь ведь, Максим? А ну, крест целуй, что правду говоришь.
Я спокойно достал из-под рубахи крест и приложился губами.
— Ну вот, — сказал Фёдор. — Верит. Стало быть...
— ... юродивый. — печально заключил Андрей Яковлевич.
— А что дар лекарский... Ну, то дело обычное. Господь одной рукой память взял, а другой...
Фёдор похлопал меня по плечу.
— Да ты не печалься, Максим! Кто ты ни есть, а кумом мне будешь, слово моё твёрдо! Хоть юродивый, хоть кто, главное — что человек хороший!
— Только ты сказку эту свою больше никому не рассказывай, — на всякий случай предупредил Андрей Яковлевич, и повторил: — Про Псков-то оно как-то складнее...
Я хотел было пойти сразу домой, но меня не пустили, и потащили обратно в избу. Пришлось сидеть допоздна, пока некоторые гости от усердного празднования не начали валиться под столы, и только тогда, на прощание крепко обнявшись со всеми, я смог уйти.
На душе было легко и спокойно. Груз тайны больше не тяготил. Я доверился, и меня приняли. Не погнали, не прокляли. Юродивый? Да и бог с ним. Пусть так.
А ночью умер Василич.
Глава 27
Василич умер тихо, ночью. Просто не проснулся с первыми петухами, как обычно.
Мы со Стёпкой не сразу поняли, что случилось. Просто проснулись враз с рассветом, посмотрели друг на друга — он с печки, я с сундука — а потом в угол, где спал Василич. Он лежал там же, завернувшись в тулуп, чего в это время быть никак не могло.