Вторым знаком нагрянувшей беды стала тишина. Старик не сопел и не храпел.
Я опустил ноги на пол и осторожно произнёс:
— Василич...
Нет ответа. На печи зашуршало, зашебуршало, и вниз кубарем скатился растрёпанный Стёпка, хотел броситься к деду, но я остановил его поднятой ладонью. Мальчишка замер на месте.
Я медленно подошёл, тронул Василича за плечо. Проверил пульс на холодной шее, дыхание, будто надеялся ещё на что-то, хотя всё уже было ясно. Застывшая навсегда рука крепко сжимала нательный крест.
Не заморская хворь инфлюэнца погубила старика, и не червь ненасытный, глодавший нутро. Просто не выдержало уставшее сердце.
Я тяжело вздохнул, и как-то сам собой, не задумываясь, перекрестился:
— Господи, помилуй...
Повернулся к Стёпке, посмотрел в его испуганные распахнутые глаза. Мальчишка уже всё понял, но ждал чуда. Чуда не произошло. Я медленно покачал головой.
Пронзительный детский крик разорвал рассветную тишину:
— Де-еда-а-а!....
С похоронами помог Андрей Яковлевич: выбил место на церковном погосте, привёл откуда-то двух старух-обмывальщиц, договорился с отцом Михаилом об отпевании, и даже заказал и оплатил плотнику домовину из еловых досок и крест. Фёдор, Степан-большой, Борис и Иван вызвались было копать могилу, но я отказался.
— Нет, парни. Спасибо, но без обид. Это я сам должен сделать.
— Темнеет нынче рано, — хмуро напомнил Степан.
— Управлюсь.
Я ожесточённо долбил заступом землю, лопатой выбрасывал наружу, понемногу углубляясь вниз. Пот заливал глаза, стекал по лицу, но я отчаянно злился сам на себя, и не разрешал останавливаться, словно в наказание. За полтора месяца в Калашной слободе я обзавёлся друзьями и даже кумом, а с человеком, который первым мне и в меня поверил, под чьей крышей я жил и за чьим столом ел, не успел даже попрощаться.
"...обеих пережил. Хватит с меня. Не пойду, не докучай зря."
Последние слова Василича раз за разом звучали в голове. Вчера было, а будто целая жизнь прошла.
Он умер спокойно и без страха.
Ты почём знаешь?
"К вам нынче иду, родные. Даст Бог, свидимся". Его последняя мысль. Его дух постарался закрепить её, прежде, чем уйти. Для тебя. Он тебя уважал.
Заступ в тысячный раз вонзился в тяжелую сырую землю. Свидишься, Василич, непременно свидишься. Иначе никак.
Рыжик стоял на дворе, запряжённый в повозку, нетерпеливо фыркал и махал хвостом. Он ждал, что сейчас появится хозяин, и они наконец снова поедут привычной дорогой на рынок, за вкусными корочками. Рядом стоял Стёпка, и конь снисходительно нагибал морду к земле, чтобы мальчишка мог обнять его за шею и уткнуться лицом. Когда незнакомые люди вынесли из избы большой деревянный ящик, и погрузили в повозку, Рыжик обернулся, посмотрел умным глазом, с подозрением принюхался, и как-то сразу поник, прижал уши. Трогаться с места отказывался наотрез, меня и остальных не слушал, пока Стёпка не влез коню на спину и не прошептал что-то на ухо.
Мы все шли рядом с повозкой. Ребята вполголоса затянули короткую, в одну строчку, молитву, повторяя её без счёта. Я машинально присоединился.
В церкви домовину с телом поставили в окружении свечей, и отец Михаил принялся нараспев читать молитвы, одну за другой. Стёпка стоял рядом со мной, вцепившись в мой рукав, хлюпал носом. Я смотрел то на стены, то в пол — только не на Василича. На грудь старику положили маленькую иконку, на лоб — полоску с молитвой.
После отпевания полагалось подойти и попрощаться. Все — да и немного нас было-то, не нажил старик закадычных друзей — по очереди подошли, склонились на мгновение. Настала очередь Стёпки. Я слегка подтолкнул его в худую спину, но мальчишка лишь сильнее вцепился в меня и отчаянно замотал головой. Я наклонился и прошептал ему на ухо:
— Вместе пойдём, Степан.
В домовине лежал кто-то незнакомый. Мой Василич был вечно хмурый да согнувшийся, а тут — рубаха новая, руки на груди сложил, ликом светел, и даже будто улыбается едва заметно.
Мы со Стёпкой постояли рядом, как и положено, на мгновение склонились над телом.
— Прощай, Василич, — кое-как выдавил я шёпотом.
— Прощай, деда, — жалобно хлюпнул Стёпка и вытер нос рукавом.
Мы отошли. Отец Михаил посмотрел на меня вопросительно. Я кивнул коротко. Он подошёл к домовине, вложил в правую руку Василича маленький свёрнутый листочек с молитвой об отпущении грехов, и произнёс: