— Вся от земли, и вся в землю посылаеши, Господи, душу раба Своего, юже прият, со святыми покой.
Такими словами проводили Василича. Домовину накрыли крышкой, подняли на руки и понесли на погост, к последнему пристанищу старика.
А с первой горстью земли, ударившей в деревянную крышку, полетел с сумеречного неба медленный первый снег.
Поставили крест, стали расходиться. Я подошёл к Рыжику, потрепал его по шее.
— Вот так, Рыж, — невесело усмехнулся я. — Ушёл хозяин. Дальше мы втроём.
Конь будто понял, и протяжно печально вздохнул.
На обратном пути Стёпка, все ещё всхлипывая, сказал:
— Дядь Максим...
— Что, Степан?
— А мне теперь в монастырь идти, да?
Меня будто мешком муки по голове ударили. Я остановился, как вкопанный, затем присел на корточки, заглянул мальчишке в заплаканное лицо с красными глазами.
— Степан, ты чего? Ерунду какую-то говоришь. Какой ещё монастырь, зачем? Не выдумывай.
Я старался говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Я вдруг понял и ощутил тот страх одиночества и неизвестности, который испытывал сейчас девятилетний, но такой взрослый мальчишка.
— Говорил ведь уже: ты не сирота больше. Я Василичу обещал за тобой смотреть. Ты теперь из Калачёвых старший. Будешь дедово дело продолжать, коли захочешь, а я помогать стану. А то в дьяки учиться пойдешь, коли желание будет. Придумал тоже — монастырь, Господи, помилуй...
Я встал и похлопал Стёпку по плечу.
— Пошли домой, фантазёр.
Справили и поминки. Пришли только Андрей Яковлевич с сыновьями и Степан-большой. Фёдору пока не следовало входить в дом, где был мертвец, чтобы не навлечь беды. Бабки-плакальщицы приготовили пшеничную кашу с мёдом и сушёными яблоками, а теперь сидели на лавке у стены и в два голоса рыдали, вопрошая в пустоту, на кого Иван Васильевич их покинул, и как же им, грешными, дальше одним жити. Никита-зелейник, пока меня не было, принёс сухих трав, чтобы прогнать дурной дух. Их развесили по стенам, и теперь дым лучин смешивался с запахом полыни и мяты.
Андрей Яковлевич произнёс короткую молитву и поднял ложку:
— Первый кусок за усопшего.
Все последовали его примеру. Я жевал кашу, не чувствуя вкуса, потом вспомнил.
— За усопшего... Андрей Яковлевич, а вот скажи, откуда у Василича фамилия-то? У него не успел спросить.
Андрей Яковлевич невесело усмехнулся.
— А... То история известная. Это, почитай, девять годов назад, когда татары город спалили... Мстиславского боярина знаешь? Ивана Фёдоровича? — и не дождавшись моего ответа, продолжил: — Тот, стало быть, на коне уходил, а конь ногу сломал, и боярина придавил. А Иван-то наш Васильевич рядом оказался, да боярина вытащил. Спину тогда сорвал, мучался потом. Ну, боярин ему в благодарность и выхлопотал потом у государя. А калачнику-то какую фамилию дашь? Вот и стал Калачёв. Я, помню, как грамота с приказу Разрядного пришла — глаза на лоб полезли, не поверил поначалу....
Андрей Яковлевич снова усмехнулся, вспомнив что-то.
— Самого-то боярина государь потом в измене обвинил, плохо, мол, ратовал, коли жив остался... А фамилия осталась.
Он кивнул Стёпке.
— Так что, малец, ты нынче из Калачёвых последний получаешься. Не осрамись.
Имя боярина я постарался запомнить на всякий случай. Надо будет потом постараться выяснить о нём подробнее: кто таков, где нынче, да и жив ли вообще? Раз уж, оказывается, сам царь тут руку приложил, значит, на тот момент Мстиславский был заметной фигурой... Гордец Василич ни разу не упоминал, хотя знал о моей главной цели. Да я и сам хорош, не спросил, откуда у старика фамилия, пока была возможность. Важным не посчитал, а оно вон как. А вдруг боярин или кто-то из его родных смогут оказать содействие? В общем, надо запомнить. Эх, Василич, Василич...
— Степан, а вы?
Степан-большой не сразу понял, что я обращаюсь к нему.
— А?
— А у вас, говорю, откуда?
— А...
Он отложил ложку, отёр бороду.
— Так мы же, Григорьевы, стало быть, из тверских... Батюшки брат старший землю там имеет. А государь как после пожара повелел Москву заново заселить, так младшего с женой да сыновьями — я и Фёдор, стало быть, мы ещё мальцами были, вроде твоего — сюда и отправили.
— Так вы знатного рода, выходит?
Степан-большой махнул рукой.
— Всего и осталось той знатности, что фамилия. Батюшка говорит, чтобы старой памятью не жили, а своим трудом доставали.
— Фамилия тоже дорого стоит, — наставительно заметил Андрей Яковлевич и встал. — Максим, пойдём мы, поздно уже. Господи, помилуй, вчера на свадьбе гулял, а нынче на поминках...