— Знаешь, — голос получился гнусавым, подтверждая, что смерть от простуды — это даже не блажь, это почти, можно сказать, ближайшее будущее, — Ты только… больше не пропадай, ладно? А то я маме пожалуюсь. Твоей.
Эльфа передернуло.
Ага… вот и от матери эльфячьей польза.
…меня уложили в кровать.
Он ранен, а уложили меня. И ботинки содрали, к счастью, до того, как уложили. Причем содрали вместе с носками. На пол отправились мокрые штаны и прилипшая к коже майка, а на плечи упало теплое полотенце.
Не мое.
У меня такие пушистые, легкие в хозяйстве почему-то не приживаются.
Не знаю, каким чудом в руках оказалась высокая кружка с травяным отваром, и пирожок. Почему-то он особенно растрогал… надкусанный с одного бока, но все равно родной.
— Я целителя вызову, — сказал Эль, пытаясь отжать хвост. А я ему говорила, что от длинных волос одна морока.
— Ага… — пирожок, оказавшийся капустным — раньше я капусту в пирожках недолюбливала, было в этом что-то донельзя подлое, ищешь мясо, а тут тебе вареные капустные листочки — примирил меня с действительностью. — Себе…
— Я почти уже здоров, — он продемонстрировал идеальный эльфячий бок, на котором виднелось белое пятнышко шрама. — Я… от земли. Там много силы было. А у тебя насморк.
Еще какой.
Сопли вдруг оттаяли и потекли весенними ручейками, а следом зачесалось в глазах и откушенный пирожок встал поперек горла. Мне даже спорить не хотелось, и когда на кровать забралась высушенная и почти не воняющая погостом нежить, я только подвинулась.
Мурлыкать маншул умел.
А эльф…
Надеюсь, у него есть сменные подштанники. Из шелку… надо будет сказать, чтобы еще прикупил как минимум дюжину. А то жизнь, она такая… непредсказуемая. Подштанники в ней точно пригодятся.
Следующие несколько дней я провела в постели.
Что-то ела, когда получалось пережевать.
Что-то пила, большей частью горькое, оставляющее на языке характерный травяной привкус. Давилась лекарствами. Слушала убаюкивающее мурлыканье мертвого маншула и тихие рассказы мужа.
А рассказывать он и вправду умел.
Зря его Юся отпустила… то есть, сама виновата. Но у нее теперь кладбище, а я вот слушать буду… про границу и про нежить, про города эльфов, которые не совсем города. Про леса вечные и величественные… сказки я всегда любила, главное, не думать, что когда-нибудь любая сказка заканчивается.
— …а устрицы вам дохлые подсунули, — сказала я, потыкав в устрицу двузубой вилкой. Бывшая подруга скривилась, а папуля, большую часть времени выразительно помалкивавший, позволил себе приподнять бровь.
Что? Может, я и не высокого воспитания, но было у меня дело на морском берегу… ловила мелких пакостников, которые повадились добрым людям сети путать. Вот там, пока ловила, и научилась, что в устрицах разбираться, что в морских гребешках, которые вовсе не нужно выжаривать до состояния подошвы, чтобы потом эту подошву в белом вине утопить.
— Какой кошмар, — воскликнула Марисса, покосившись на супруга, который сидел, тихонько в тарелке ковыряясь. — Я непременно с этим разберусь.
— Ага…
Эль от устриц благоразумно отказался, как и от икры летучей рыбы, которая, пусть и считалась деликатесом, но явно подгулявшим. Интересно, это для меня так расстарались или и вправду не понимают, что кухарка их дурит?
Папенька мой, подремывавший в углу стола с видом независимым, встрепенулся.
Поднялся.
И сказал:
— Пришло время кое-что обсудить… — обе руки его легли на стол, и на мизинце блеснуло такое до боли знакомое колечко.
Помнится, это его я оставила перед склепом.
А Юся пообещала, что не станет убивать человека, который это колечко придет забирать. Нет, если бы папенька сам явился, она бы вряд ли сдержалась, но, как я и подозревала, послали за колечком мальчишку из беспризорных…
Сказать, что не то?
Он знает.
Должен был понять. Почувствовать. Родовые вещи, они ведь не просто так… а здесь… подумаешь, белое золото и пара камешков средней паршивости. Красиво, но бестолково. Однако папенька напялил, и это само по себе внушало немалое подозрение. Как и эта вот, внезапно появившаяся, благостность во взгляде. Не люблю, когда на меня так смотрят.
— Что? — и глазами похлопать.
— Дядя… — вздохнула Марисса.
Глава Гильдии некромантов отмахнулся.
А ведь я на него не похожа… счастье-то какое.
— Девочке пора покинуть этот город, — прозвучало веско.
— Зачем? — я ткнула вилкой в полупрозрачное желе, в котором застыли комки зеленых водорослей. Желе содрогнулось, но вилке не поддалось.
— Климат здесь… не подходящий.
— Ага, — согласилась я. — Дожди идут. Крыша течет, но мы уже договорились, что ее починят. Надо только подождать пару дней, пока бригада освободится. И с погреба заодно воду откачают. Стены тоже бы поправить не мешало, но это уже другим разом.
— Уезжай.
— Куда? — желе я все же проткнула, но лишь затем, чтобы убедиться, что вилка надежно застряла в дрожащей этой массе.
— Не имеет значения. Здесь тебе не рады.
— Так… это не мои проблемы.
— Будут твоими.
Эх, папенька, не любите вы свою дочь… единственную, между прочим. То есть, я полагаю, что единственную, но мало ли. Жизнь, она любит сюрпризы преподносить. И папенька хмурится зря. Никуда я не поеду. Мне теперь тут жить интересно.
Стало.
И между прочим, эльфячья бабушка, снизойдя до визита в наши пенаты, сказала, что места, конечно, маловато, однако в остальном у дома хорошая аура.
Почти одобрение.
И росток высадила какого-то жутко редкого древа. Малина тотчас переползла к нему, обвила белоснежный ствол, растопырила колючки, всем видом своим показывая, что обидеть сиротинушку не позволит… и вот куда нам ехать?
С эльфом, маншулом, малиной и этим… сиротинушкой, который за две ночи вымахал до уровня крыши.
— Папенька, — я откинулась и ноги вытянула. — А не пойти ли вам в эльфийские чащи… я даже проводника найду. Хорошего.
Глаз папенькин дернулся.
Левый.
Правый потемнел. Ишь ты… ему бы у целителей провериться.
— Когда узнала…
— Юся рассказала… небось, меня в ее честь назвали? Чтоб точно не обозналась.
Запыхтел.
Поднялся тяжко. Ишь, сила клубится, что туча черна. Давит просто-таки… ничего, не раздавит.
— Если ты… когда-нибудь раскроешь рот… тебе не поверят.
— Успокойтесь, — тихо произнес мой муж, отодвигая тарелку с нетронутой перепелиной тушкой. Что, и их умудрились испортить?
— И доказать ты не сможешь…
— Я и не буду, — больно оно мне надо, по судам ходить. Нудно, долго и, что куда важнее, дорого. А результат сомнителен. В самом деле, в смерти Юсиной папеньку не обвинишь. За деяния предков он ответственности не несет. Сама я жива, здорова и вообще…
…поди-ка докажи наличие преступного умысла.
Да и грех жаловаться, руку на сердце положа. Не будь у папеньки желания вернуть родовой перстень, глядишь, и я на свет бы не появилась. Но это еще не значит, что я позволю себя из города выживать.
— Надеюсь, вы понимаете, — Эль поднялся. — Что я… и не только я озабочен происходящим в городе.
Вот, оказывается, и он умеет делать эльфячью рожу, которая невозмутима и величественна, аки все древние леса, вместе взятые.
Спина прямая.
Взгляд отрешенный.
И по коже прям мурашки от этого… папеньку вон тоже проняло. Правда, не настолько, чтобы отступить:
— Не лезли бы вы в это дело…
Эль чуть приподнял бровь.
— Это только людей касается.
— Уже не только. Я никому не позволю обидеть мою жену.
…видят боги, на душе стало тепло.
Крышу мы всенепременно починим. Остальное… как-нибудь да приложится.
…я сидела, подперев рукой подбородок, и глядела на деревянную шкатулку, чьи бока покрывал хитрый рунный узор.