И нас вот.
— Они выбирают места силы, те, которые еще помнят старый мир и хранят его отпечаток. И в этих местах они пляшут, пляшут, пока не рассыпаются на искры. А их искр появляются новые фейки. Что же остается, оседает на травах пыльцой, — он катал флакон в пальцах, и в туманной белизне его вспыхивали те самые искры.
Феек было жаль.
Хотя… подозреваю, еще одна сказка, рожденная в глухом лесу, в том, куда не ступала нога смертного. По общепринятой версии.
А Эль молчал. И я чувствовала, до чего непросто дается ему это молчание. А потому прохромала через пентаграмму — все же, судя по запаху, чернила в достаточной мере стабилизировались, чтобы больше не опасаться за сохранность ее — и протянула руку.
— Спасибо.
Показалось, не отдаст.
Но нет. Изящные пальцы разжались, и флакон упал мне в ладонь. Какой теплый…
— Здесь остальное, — гость опустил на пол коробку и отступил, взмахнул рукой, показывая, что не намерен мешать. — Теперь вы можете провести ритуал.
— А ты…
— Посмотрю.
— А если мы откажемся? — тихо поинтересовался Эль. И голос его звенел от напряжения. Но гость ответил лишь рассеянной улыбкой, будто спросили его о чем-то совершенно неважном.
А ведь он не похож на злодея.
Никак.
Вот отец мой, он отборная сволочь. У него весь сволочизм, можно сказать, наследный, с кровью предков доставшийся, на породистой роже написан. А этот… дитя света. Кто придумал, что эльфы не способны на дурное? Наверное, тот же человек, который решил, будто темные дела творятся только ночью.
Зря.
Вечер для них тоже подходит.
— Для начала я советовал бы перекусить, — второй пакет лег на пол. — Я взял на себя смелость принести кое-что… леди Эрраниэль беспокоится, что вы совсем перестали показываться дома. И можете похудеть. Как по мне излишняя худоба вреда не принесет, но… она порой упряма.
— Не смей! — Эль сжал кулаки.
Вот только драки мне здесь не хватает. И я взяла мужа под руку. На всякий случай. Если все-таки полезет, удерживать не стану, но хотелось бы понять, какого гхырла здесь вообще творится.
И почему демон затих.
Затаился будто.
Испугался? Не смешно. Демоны не умеют бояться. Они иные. Могущественные. Агрессивные. Некоторые полагают, что не особо умные, но здесь я готова была спорить. Но страх… перед кем? Перед существом смертным, несмотря ни на что.
— Поговорим? — предложила я.
И бритоголовый слегка склонил голову.
Устроились в гостиной. И Эль встал за моей спиной, руки положил на плечи, то ли меня удерживая, то ли себя. А я забралась в кресло с ногами и терла, терла ноющие мышцы. Тело мое никак не желало понимать, что ситуация серьезная и отвлекать от беседы не стоит.
Солнце садилось.
И свет его, проникая сквозь старое стекло, касался гостя. И в этом закатном свете полукровка не выглядел хоть сколько бы зловещим.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Ниар, — он слегка склонил голову. А я попыталась понять, какой крови в нем больше? Обличье явно эльфийское, и рост тоже, вот только при всем том фигура его кажется несколько тяжеловатой. Плечи чересчур широки, шея коротковата. Нос… подбородок. Все то и не то, резче, грубее.
Свет искажает?
— И зачем тебе это?
Он улыбнулся, и камень в зубе сверкнул.
— Может, чтобы, наконец, отплатить за все?
— За что?
Улыбка его стала шире, а клыки больше. У эльфов таких нет. У людей тоже. И… как-то вот не по душе мне воцарившаяся в доме тишина. Не то, чтобы я любила крысиную возню в подполье, но вот привыкла к ней, похоже.
— Полукровок не любят, — тихо сказал Эль.
— Мягко говоря.
— И поэтому ты решил уничтожить мир?
— Миру ничего не сделается. Мир выносил и куда более серьезные потрясения, чем локальный прорыв демона средней руки. К тому же весьма слабого, — Ниар повернулся в сторону кухни, и до меня донеслось эхо… страха?
Все-таки страха?
— Тогда что…
— Моя мать меня ненавидела. Наивная хрупкая девочка, влюбившаяся в неподходящего человека. Ей мнилось, что все будет, как в сказке. Клятвы в вечной любви и верности. Жизнь рука об руку. И Предвечный лес, что благословит этот брак… только лес промолчал. Лес давно стал равнодушен, как и те, кого он породил. Он не пришел на помощь и тогда, когда дочь его легла на алтарь, и когда кровь ее смешалась с кровью демона, чтобы породить существо, которому не место в этом мире.
— Мой отец…
— Стал и моим тоже, — Ниар слегка склонил голову. — Он держал ее в своем доме. Взаперти. Старый дом. Славный дом. Построенный на костях и обманутых надеждах. Она пыталась сбежать. Звала. Умоляла. Тратила силы, которых было и без того немного, чтобы уговорить дом, только он верно служил хозяину. И я должен был служить.
Брат?
Новость нисколько не взволновала. Сестра у меня есть, а теперь и брат вот объявился. Хотя… совсем мы не похожи.
— А еще дитя тянуло силы. Знаешь, это странно, но я помню все, что происходило. Это тоже проклятье, — он стиснул виски. — Не буду лгать, что с момента зачатия, но… стук ее сердца. И тепло ладоней, которыми она укрывала живот. Ей было холодно. Нет, ее не мучили. В комнате всегда горел огонь, ей приносили меха, самые роскошные, самые теплые, но это не спасало. Холод был внутри. Демоническая кровь плохо сочетается с эльфийской. Я должен был появиться на свет там, в той комнате, в доме, который стал бы и моей тюрьмой, но однажды дверь открылась, а за ней был не тот, кого моя мать все еще любила, не умея избавиться от этой любви, но женщина. И эта женщина протянула ей руку, сказала, что надо уходить, что времени немного…
Я не хочу спрашивать, кем была она.
Я знаю.
— Эта женщина вытащила мою мать из того дома. И помогла добраться до леса… я помню ее голос, те слова, которые она говорила, порой злые, обидные, но не потому, что сама она была зла. Она пыталась разжечь хоть какое-то пламя в той, которая сдалась.
— Не вышло? — тихо спросила я.
— Нет, — также тихо ответил Ниар. — Она умерла, так и не переступив границы леса. Роды начались… до срока, как я понимаю. И тогда она желала лишь одного, чтобы я умер вместе с ней. Проклятое дитя, так она меня назвала.
Демоны не плачут.
Демоны не крадут чужие тела.
Демоны, они иные, совершенно иные, чужеродные, противные самой сути мира. И все-таки…
— Та женщина была рядом. Она держала мою мать за руку, уговаривала потерпеть, обещала, что помощь придет, что все образуется, что его накажут… непременно накажут…
— Не вышло?
— Нет, — Ниар покачал головой. — Она показалась мне огромной. Тогда я, как ни странно, осознавал, насколько слаб и зависим. Ей бы убить меня. Это ведь просто. Стоило бы зажать рот и нос. Или утопить. Или… способов множество.
Но она не смогла, ведь дитя, верно, вовсе не выглядело отродьем тьмы. Младенцы, конечно, пугают, но не настолько, чтобы от них избавляться.
— Моя мать, единственная, кто мог бы свидетельствовать против этого ублюдка, умерла. Я… кто бы принял свидетельство младенца. А он заявил, будто не было насилия, будто была любовь… и потребовал вернуть сына. Память о возлюбленной… и тогда та женщина солгала, что ребенок тоже умер.
— А ты…
— Она отдала меня бабушке. Не твоей. Твоя чудо, и если бы я мог любить, я бы искренне ее любил, — Ниар провел по лицу кончиками пальцев. — Меня увезли. Обо мне заботились, ибо благородное семейство не может позволить себе подлости пусть и в отношении того, кто самим фактом своего существования оскорбляет это семейство. Каждое мгновенье своей жизни я ощущал, насколько лишний там… было время, когда я старался, скажем так, соответствовать. Не получалось. И теперь я понимаю, что не получилось бы, что бы я ни делал.
И демоны бывают молодыми.
Глупыми.
Они совершают ошибки. Например, верят людям.
— Мне исполнилось пятнадцать, когда мне позволили жить одному. Как позволили… мне купили дом и определили содержание, достаточное, чтобы я не испытывал нужды. Мне сказали, что от меня ждут лишь поведения, которое не оскорбило бы память о моей матери. Мне многое о ней рассказывали, но и помнил я не меньше, — его палец уперся в висок. — Память — еще то проклятье. От нее не избавиться, не отвернуться. Она есть и с тобой, каждую минуту, каждый вдох… они говорили о любви, а я помнил лишь ее ненависть и то острое желание, чтобы я сдох, чтобы дал ей свободу.