— Англичане? Французы? — бросил он в пустоту.
Сперанский едва заметно качнул головой.
— Сомнительно, ваше величество. При всех наших нынешних затруднениях, ни одна держава не стала бы затевать столь шумное дело ради одного ремесленника, пусть и самого искусного. О подлинной важности его работы для казны… о деле защиты ассигнаций… ведает не более пяти человек во всей Империи. Чтобы слух прошел — немыслимо. Стало быть, у нас нет ни единой нити, которая вела бы за границу.
Был слышен треск полена в камине да сухое шелестение бумаги под рукой Сперанского. Тупик. Самое ненавистное для правителя слово, означавшее бессилие.
Выдержав паузу, Сперанский заговорил снова, его голос стал чуть ниже, словно он предлагал некий политический ход.
— Однако, государь, есть одна догадка, весьма удобная для дознания. И для того, чтобы отвести праздные толки.
Подняв бровь, Александр пригласил его продолжать.
— Убитые — люди князя Оболенского. Сам князь, как вам известно, человек крутой и азартный, имеет множество связей и не меньшее число недругов. Вполне можно подать дело так, будто нападение метило в него. Попытка уронить его честь, показать слабость. А мастер Григорий, его выдвиженец, стал лишь случайной жертвой в чужой игре.
Император нахмурился. Эта версия была очевидной ложью, ширмой для укрытия государственного интереса. Она уводила сыск от истинной причины — от самого Григория и его знаний, — но в то же время была здравой и не требовала огласки тайных дел.
— Хорошо, Михаил Михайлович, — медленно произнес он. — Пусть Воронцов ведет дознание в эту сторону. Громко. Пусть перетряхнет всех должников и неприятелей Оболенского. Князь будет недоволен, зато это поумерит его пыл. Главное, чтобы наше внимание к Григорию осталось в тени.
Сперанский поклонился. Первую, самую явную угрозу удалось облечь в приемлемую для света форму, однако настоящая беда никуда не делась. По его столице разгуливала неведомая сила.
Поднявшись из-за стола, Александр прошелся по кабинету и замер у камина, глядя на пляшущие языки огня. Внутри заворочалась досада. Провал. Два трупа у порога дома, который, по идее, находился под пристальным, хоть и незримым, надзором. Это ставило под удар весь замысел, опоре ослабевшей казны Империи.
— Под Аустерлицем я потерял честь армии, Михаил Михайлович, — глухо произнес император, не оборачиваясь. — А теперь теряю людей в собственной столице из-за мальчишки-умельца. Потому что мы с вами понадеялись на людей спесивого князя.
Слова были несправедливы, и оба это понимали. Оболенский был лишь удобной фигурой, однако гнев требовал выхода.
Уловив перемену в настроении государя, Сперанский кашлянул — сухой, корректный звук, вернувший разговор на землю. Из папки он извлек еще один лист.
— Есть еще одно обстоятельство, ваше величество. Весьма занятное. По вашему указанию, вся переписка мастера Григория просматривается. Неделю назад он отправил письмо в Нижний Новгород. Ивану Петровичу Кулибину.
Александр медленно обернулся. Кулибин. Имя, отзывавшееся в нем давней досадой. Гениальный механик, чьими затеями восхищалась еще его бабка. Он пытался вернуть старика ко двору, сулил ему и деньги, и почести, но Кулибин, обиженный прошлым невниманием, упорно отмалчивался в своем нижегородском уединении.
— И что же он ему пишет? Просит совета, как лучше камни гранить?
— Не совсем, государь. — В голосе Сперанского впервые промелькнуло замешательство. — Под видом учтивого вопроса о движении он излагает самые причудливые механические фантазии. О «самобеглой коляске», что движется без лошадей. И прилагает весьма замысловатые чертежи. Нечто, именуемое им «огненным сердцем», где сила рождается от горения паров вина или угольной пыли. Сущий бред, на первый взгляд.
Подойдя к столу, император взял лист с выписками. Строчки, переписанные рукой канцеляриста, описывали нечто невообразимое, однако за этой фантастической оболочкой проступала едва уловимая им логика. Сам не чуждый наукам, Александр не понимал и десятой доли изложенного, но нутром ощущал, что это не пустые мечтания.
— Этот язык поймет только Кулибин, — тихо сказал император, и на его лице промелькнула увлеченность. — Это приманка. Один чудак пишет другому. Возможно, этот мальчишка сумеет сделать то, что не удалось мне. Выманит старого лиса из норы.
Александр вернул бумагу Сперанскому.
— Возьмите это под строжайший надзор. Вся их переписка должна ложиться мне на стол немедля. Никаких препятствий. Напротив, всяческое содействие. Если понадобится, отправляйте письма императорскими гонцами. Если мы вернем Империи Кулибина… это будет великое дело.