— Это перо, Ваше Величество, — сказал я, поднимаясь, — которое не ведает, что такое чернильница.
На глазах у всего двора я продемонстрировал механизм. Как чернила втягиваются внутрь. Как перо оставляет на бумаге идеальную, непрерывную линию. Императрица ахнула. Она взяла ручку и с явным удовольствием вывела свой сложный, витиеватый вензель. Без единой кляксы.
— Чудо! Оно пишет само! — ее восторг был искренним и громким.
Эффект был подобен взрыву. Придворные, забыв о чинах, хлынули к помосту. Я видел лица. Искаженное от зависти и злобы лицо Дюваля. Сложное выражение на лице Оболенского — смесь гордости за своего протеже и досады от того, что его «игрушка» обрела собственную волю. Одобрительный бурчание генерала Громова.
Императрица что-то шепнула своему секретарю и снова повернулась ко мне. Ее голос зазвучал торжественно.
— За столь искусную работу и за ум, что служит красоте и пользе, я объявляю Мастера Григория Пантелеевича моим личным ювелиром!
Я чуть челюсть не уронил. Это было объявление личного покровительства. Любой, кто отныне посмел бы тронуть меня, становился личным врагом Вдовствующей императрицы.
— И в знак моего благоволения, — продолжила она, — примите это. На развитие вашего таланта.
Она протянула мне тяжелый, туго набитый кошелек из красного бархата. Я поклонился, принимая дар. Это было очень неожиданно.
Когда страсти улеглись, и гости начали разъезжаться, меня нашел Воронцов.
— Вы сегодня выиграли знатную битву, — сказал он без иронии. — А теперь пора отдохнуть. По-настояшему.
Я был выжат до капли, но его предложение заинтриговало.
— Есть в Петербурге одно место, — понизил он голос. — Там нет титулов и масок. Там собираются люди, которые на самом деле плетут ту самую «паутину», о которой шепчутся во дворце. А мы с вами пришли посмотреть на пауков. Поехали.
Это было предложение, от которого веяло интригой. Я согласился.
Перед выходом я снял тяжелую маску саламандры. Я смотрел на нее с интересом.
«Создание, рожденное в пламени, для того, кто повелевает огнем».
В моей голове вдруг родилось Имя. Не для меня. Для моего дела, для будущего дома на Невском.
Дом «Саламандра». La Salamandre.
Звучало. Я бережно убрал маску во внутренний карман сюртука. Она стала символом. Думаю, в свете последних событий, такое название ювелирного дома будет отличным брендом.
Мы сели в закрытые сани. Кучер погнал лошадей по темным, незнакомым переулкам. Я пытался запомнить дорогу, но быстро сдался. Наконец сани остановились у высокого, глухого особняка без вывески. Швейцар в темной ливрее беззвучно открыл тяжелую дверь. Изнутри пахнуло дорогими духами, табаком, вином, и донеслась тихая музыка и женский смех.
Я с вопросом посмотрел на Воронцова. Он усмехнулся.
— Парадный Петербург вы видели. Пора познакомиться с его изнанкой. Она куда интереснее и, уж поверьте, влиятельнее.
Я шагнул через порог. Это был храм порока и власти, самое сердце теневой империи. Воронцов привел меня сюда, чтобы показать, как на самом деле работают шестеренки этого мира. И, возможно, чтобы сделать меня одной из них. Я зашел внутрь, и меня встретил запах французских духов.
Циник во мне сразу сказал, что меня привели в дорогущий бордель.
Глава 5
Новогодняя ночь 1808 года
Стоило мне шагнуть через порог, как мир за спиной перестал существовать. Тяжелая дубовая дверь с тихим щелчком отсекла морозную ночь, улицу, весь привычный Петербург, и я очутился в теплом полумраке, пропитанном ароматами, которых мое новое тело еще не знало. Запах воска от сотен свечей смешивался с горькой нотой дорогого табака, терпкостью вина и дурманящим запахом женских духов, волос, теплой кожи. Воздух, который можно было пить.
Из глубины особняка доносились тихие, бархатные переливы клавесина, и на эту музыку, словно нити на веретено, наматывался приглушенный женский смех. Не развязный, не громкий — мелодичный, уверенный, принадлежащий женщинам, знающим себе цену. Никакой пошлости, никакого трактирного гвалта. Это место дышало роскошью и тайной.
— Запомните, — едва слышно проговорил Воронцов. — Здесь нет имен. Есть роли. Говорите о деле, не о себе. Слушайте больше, чем говорите. И никогда, — он сделал паузу, — не пытайтесь заглянуть под маску. Это главное правило.
Молча приняв его слова к сведению, я уже скользил взглядом по залу, впитывая детали. Нет, это был не бал, а скорее сложный, идеально срежиссированный спектакль, разыгрываемый в приглушенном свете темных зеркал. Мужчины в строгих сюртуках и домино служили здесь лишь фоном, тенями, тогда как настоящими хозяйками этого театра были женщины.