— Ваш сад, сударыня, — ответил я, склоняя голову, — получит самого преданного садовника.
Мадам Элен улыбнулась и оставила меня у окна, но ее слова.
Цену она не назвала. Придется поторговаться в будущем.
Из полумрака снова вырос Воронцов; в его глазах плясали отблески каминного огня.
— Что ж, мастер, — тихо произнес он, — посвящение состоялось. А теперь пора показать товар лицом.
Он повел меня к группе у камина, где в глубоком кресле восседал человек в маске Меркурия — тот самый «Финансист», от которого веяло тяжестью золота и холодом государственной власти. Лениво вращая в пальцах бокал, он любовался игрой огня на огромном рубине в своем перстне. Камень был великолепен: чистый, густого кроваво-красного цвета, размером с голубиное яйцо.
— А вот и наш чудотворец, — пророкотал он, не вставая. В голосе слышалось ленивое любопытство. — Говорят, вы, мастер, видите камни насквозь. Удивите меня. Что скажете об этом красавце? Я отдал за него целое состояние одному левантийскому купцу.
Вокруг воцарилось молчание. Все ждали моей оценки. Интересный вызов. Скажешь, что камень хорош, — прослывешь льстецом. Скажешь, что плох, — наживешь смертельного врага.
Слегка склонив голову, я приблизился ровно настолько, чтобы свет от камина упал на камень под нужным углом.
— Камень исключительный, ваше превосходительство. Такой густой, ровный цвет… — сделав паузу, я вгляделся в глубину рубина, где мой натренированный глаз мгновенно зацепился за крошечную аномалию. — Левантиец, должно быть, очень хвалил его сиамское происхождение? Говорил о легендарных копях Бирмы?
Финансист заметно напрягся.
— Именно так и говорил. Утверждал, что это камень из сокровищницы самого раджи.
— Он почти не солгал, — я понизил голос так, чтобы слышал только он. — Верхняя часть, корона камня, действительно безупречный бирманский рубин. Однако нижняя, павильон, — это гранат-альмандин. Два камня искусно склеены под рундистом — это такой поясок. Это дублет. Старый, как мир, фокус, доведенный до совершенства, а оправа сделана так, чтобы скрыть шов. Но свет… свет не обманешь. Видите, как он преломляется на границе? Внутри камня будто дрожит тонкая, едва заметная линия.
Мой тихий, доверительный тон преследовал одну цель: я не разоблачал его публично, а делился профессиональным секретом, делая соучастником маленького открытия. Так я давал ему оружие против обманщика-купца, а не выставлял его дураком.
Финансист замер, его пальцы сжали ножку бокала. Он медленно поднес перстень к огню, пытаясь разглядеть то, о чем я говорил. Лицо под маской осталось бесстрастным.
— Вы… зоркий человек, мастер, — произнес он наконец. — Очень зоркий. Зайдите ко мне на днях. У меня есть пара вещиц, нуждающихся в осмотре зорким глазом.
Он дал понять, что услуга принята и будет оплачена. Я избежал гнева и приобрел могущественного клиента. Или поставщика.
Не успел я перевести дух, как Воронцов уже вел меня к новой фигуре — высокому, прямому, как натянутая струна, мужчине в маске Марса. «Генерал». С видимым усилием тот вытащил из ножен парадную саблю, чей усыпанный бриллиантами эфес сверкал до слепоты.
— Раз такая история… Вот, — пророкотал он. — Подарок. Красиво, спору нет. Но на параде я с ней стою, как с якорем в руке. Тяжелая, неуклюжая. В бою с такой и пяти минут не протянешь. Бесполезная игрушка.
Он протянул саблю мне. Приняв ее, я едва не согнулся под ее весом. Причина была очевидна.
— Простите мою дерзость, ваше превосходительство, — сказал я, возвращая оружие, — но перед вами не сабля, а ювелирное изделие, насаженное на клинок. Вся тяжесть в эфесе: каждый камень сидит в своем массивном золотом гнезде. Лишний металл, лишний вес.
— И что же ты предлагаешь? Выковырять бриллианты? — хмыкнул генерал.
— Ни в коем случае. Можно облегчить ее вдвое, не потеряв ни единого камня и не пожертвовав прочностью. Если использовать другую технику закрепки — паве, где камни ложатся на общую поверхность, удерживаемые крошечными «лапками» металла. А сам эфес сделать пустотелым, но с внутренними ребрами жесткости, как свод в соборе. Будет и легче, и прочнее.
Взяв со столика салфетку и уголек из кальяна, я быстро набросал эскиз. Несколько штрихов — и на белой ткани возник изящный, легкий эфес, сохранивший весь блеск, но лишенный прежней цыганской тяжести.
Генерал долго смотрел на мой рисунок.
— Пустотелый… как свод в соборе… — пробормотал он.
— Да, отдайте любому оружейнику этот эскиз и вам сделают в лучшем виде.