Она слушала затаив дыхание, в ее глазах отражался огонь камина. Она задавала вопросы. Впервые за эти месяцы я говорил с кем-то так свободно. Передо мной сидела родственная душа — еще один фанатичный ценитель абсолютного, бескомпромиссного совершенства. Усталость и напряжение окончательно отступили, уступив место тихому, умиротворяющему теплу.
— Вам пора спать, — сказала она наконец, когда поленья в камине превратились в груду тлеющих углей. — Вы едва держитесь на ногах.
Она провела меня в небольшую спальню, примыкавшую к кабинету. Там была широкая кровать под простым темным покрывалом и открытое в морозную ночь окно, затянутое тонкой кисеей.
Я лег, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Она присела на край кровати. Элен провела прохладными пальцами по моим волосам.
Она была похожа на редчайший камень. Днем, при холодном свете интриг и власти, она была безупречной, зелено-стальной, непроницаемой. Но сейчас, в теплом, интимном полумраке камина, в ней проступили иные, скрытые тона — теплые, винно-красные, живые. Я видел идеальную «огранку» и ее внутреннюю жизнь — крошечные, едва заметные «включения», которые не были дефектами, а лишь доказывали ее природное происхождение.
Она наклонилась, и ее губы коснулись моих. Это было прикосновение ювелира к только что найденному самородку — осторожное, благоговейное, полное любопытства. Я ответил. Ее кожа была идеальной полировки, как у кабошона из лунного камня, с едва заметной, прохладной иризацией. Ее руки, скользнувшие по моей шее, двигались точно и легко, как штихель, снимающий тончайшую стружку с золота.
В эту ночь я изучал ее, как самый сложный и прекрасный кристалл, пытаясь разгадать его тайну. И чем глубже я погружался, тем яснее понимал, что ее холодная внешняя оболочка — защитный слой, скрывающий под собой живой, трепетный, внутренний огонь.
Ювелир, наконец-то, обрел физическое спокойствие.
Глава 6
Январь 1808 года
Сначала была тяжесть шелкового одеяла на теле и прохлада тонких простыней под щекой. Не звук, не свет — чистое ощущение. Открыв глаза, я утонул в жемчужном полумраке незнакомой спальни. Воздух здесь был пропитан ароматом сандалового дерева и еще чем-то тонким, едва уловимым, что осталось на подушке от ее волос. Впервые за все это время в голове стояла тишина — лишь эхо ночной бури, оставившее после себя странное, зыбкое умиротворение.
Я повернул голову. Тело отозвалось ленивой, сладкой болью в мышцах, пробуждая во мне и 17-летнего юнца с его приливом сил, и 65-летнего старика с его давно забытой легкостью бытия.
В глубоком кресле у окна, закутавшись в кашемировый халат, сидела Элен. Ее волосы, скованные в неприступную прическу, тяжелой медной волной рассыпались по плечам, в этом утреннем беспорядке она выглядела уязвимой. Не глядя на меня, она держала тонкую фарфоровую чашку, с преувеличенным вниманием изучая крошечную трещинку на глазури, словно та была важнейшей загадкой мироздания. Не знала, что я уже не сплю.
Мой взгляд заставил ее вздрогнуть. Легкое, почти незаметное движение плечом, в котором, однако, были и секундная растерянность, и трещина в ее привычном контроле. Она медленно подняла голову.
Ее глаза.
Эх, Толя, молодец.
Льда в них больше не было. В дымчатой глубине плескалось любопытство, удивление и что-то насмешливое. Она смотрела на меня так, как я смотрю на необработанный алмаз, пытаясь угадать, какой огонь скрыт внутри.
— Кажется, Петербург нас дождался, — прохрипел я, нарушая тишину.
Она не сразу ответила, только чуть склонила голову, словно прислушиваясь к моему голосу.
— Петербург всегда ждет, — произнесла она бархатным голосом. — Он любит смотреть, как заканчиваются красивые истории.
— А я думал, они только начинаются.
Откинув одеяло, я сел. Она поднялась и подошла к столику, где на серебряном подносе дымился кофейник. Двигалась она плавно, без прежней отстраненной механики. Она налила чашку, и когда протянула ее мне, наши пальцы соприкоснулись. Ее прохладная, гладкая кожа, как отполированный лунный камень, задержалась на моей на мгновение дольше необходимого.
— Вы вошли в мой дом как протеже капитана Воронцова, как диковинка, о которой гудит весь свет, — сказала она, когда мы устроились в креслах у догорающего камина. — Теперь вы сидите здесь. Пьете мой кофе. Кем вы стали, мастер Григорий?