Я продавал чудо преображения, приглашая клиента стать его свидетелем и соучастником. Я выставлял на показ то, что мои конкуренты тщательно скрывали: несовершенство. И объявлял его своей силой.
У противоположной стены разместилась «Галерея Мастерства». По моей просьбе Илья и Степан несколько недель трудились над созданием точных копий популярных в свете, но безвкусных украшений. Теперь в витринах соседствовали два почти идентичных предмета. Слева, под табличкой «Шаблон», — копия. Справа, под табличкой «Воплощение», — тот же дизайн, но исполненный нами. Тот же камень, но с идеальной огранкой. Та же форма, но с безупречной полировкой, облегченной оправой и более детализированной. Разница была колоссальной. Один предмет был мертвой, хотя и дорогой вещью. Другой — дышал, играл светом, жил. Это было наглядное пособие, доказывающее, что имя мастера уже говорит само за себя.
В глубине зала открывалась широкая, витая лестница из дуба, ведущая на второй этаж. Там, за огромной стеклянной стеной, располагалась святая святых — мастерская. Я намеренно сделал ее видимой. Любой гость мог подняться по лестнице и с галереи второго этажа, как из театральной ложи, наблюдать за таинством рождения шедевра: видеть сосредоточенные лица мастеров, блеск инструментов, огонь в горне. Моей целью было показать высочайшее ремесло, граничащее с искусством.
Когда последние штрихи были нанесены, я собрал свою команду. Варвара Павловна, Ефимыч с его солдатами, Илья, Степан и Прошка. Они стояли посреди зала, озираясь с благоговейным молчанием. Они видели, как все это росло, но только сейчас осознали, что именно я создал.
— Вот, — сказал я, мой голос разнесся под высокими сводами. — Это наш дом. Наша крепость. И наше оружие. С завтрашнего дня Петербург узнает, что ювелирное искусство — это наука, а не торговля побрякушками.
За день до открытия я совершил самую отчаянную ставку в своей новой жизни. Вместо того чтобы рассылать сотни приглашений, пытаясь согнать в свой дом пеструю толпу, я отправил только одно. С курьером, прямиком в Гатчинский дворец. На плотном листе голландской бумаги каллиграфическим почерком Варвары Павловны было выведено всего несколько строк: «Ваше Императорское Величество, осмелюсь просить Вас освятить своим присутствием рождение нового русского искусства. Ваш покорный слуга, мастер Григорий».
Переписывая послание, Варвара Павловна смотрела на меня как на безумца. И была права. Мальчишка-ремесленник, без году неделя обласканный двором, приглашал на открытие своей лавки саму Вдовствующую императрицу. Дерзкий поступок на грани фола. Либо я взлетал на самую вершину, либо меня стирали в порошок за неслыханную наглость.
В день открытия я не устраивал приема с шампанским. На втором этаже размесились музыканты. Полилась спокойная расслабляющая музыка. Ничего, дойдут руки и д музыкального автоматона.
Я приказал Ефимычу распахнуть тяжелые дубовые двери. Мой дом должен был говорить сам за себя. И он заговорил. Сначала робко, потом все громче и увереннее. Первыми заглянули зеваки с Невского, привлеченные невиданными окнами-витринами, где на манекенах из черного дерева сверкали несколько моих лучших работ. Пролетающие мимо кареты замедляли ход, дамы приникали к стеклам, разглядывая смелую вывеску «La Salamandre».
К полудню молва сделала свое дело, и в зал начали входить те, ради кого все и затевалось. Каждого именитого гостя я встречал лично у входа. Первым, разумеется, явился князь Оболенский с видом триумфатора.
— Ну, Гришка, поразил! — пророкотал он, стискивая мою руку. — Дерзко! Свежо! Весь город только о тебе и говорит!
Я с поклоном принял его похвалу и, проводив к центральной витрине, уже встречал следующего.
Вот, брезгливо поджав губы, вошел месье Дюваль. Его профессиональный взгляд скользнул по залу, оценивая качество дубовых панелей и чистоту стекол. Не удостоив меня даже кивком, он надолго застыл у витрины «Шаблон/Воплощение», и на его лице отразилось то ли презрение, то ли уважение. Он, как никто другой, понимал, какой уровень мастерства стоит за этой кажущейся простотой.
Постепенно зал наполнился. Шелест шелковых платьев, тихий звон шпор, приглушенный гул светской беседы. Воздух пропитался ароматами дорогих духов, табака и морозной свежести. Двигаясь среди гостей, я отвечал на вопросы, объяснял суть своих идей. Я просвещал, чувствуя себя куратором на собственной выставке.